Читаем без скачивания Княгиня - Петер Пранге

— Ого! Что это мы делаем?

— На помощь! Все сюда! Она мажет стены!

— Стены мажет чумной мазью! Зовите сбирре!

Голоса звучали наперебой — возбужденно, злобно, угрожающе. Олимпия повернулась. Ее окружили человек десять, и с каждой секундой толпа вокруг нее росла, со всех сторон, словно крысы из нор, подбирались они, выпучив глаза, разглядывая ее, будто пришелицу из ада.

— Вы только посмотрите!

— Донна Олимпия!

— Папская подстилка!

Что с ними? Совсем, что ли, ополоумели?

И вдруг ее снова пронзила боль, волнами накатывался исходивший откуда-то изнутри жар. Донну Олимпию трясло, как в лихорадке. Разъяренная толпа надвигалась подобно неприятельскому войску. Вот один из них, какой-то старик в лохмотьях, нагнувшись, поднял с мостовой камень. Боже, что он задумал? Охваченная паническим страхом, донна Олимпия бросилась ко входу в палаццо Памфили и принялась изо всех сил барабанить кулаками в ворота. Неужели там ее никто не слышит? Где прислуга Камильо? Только крепкие стены спасут от этих людей!

— На помощь! Отоприте!

Со скрипом приоткрылась дверь, однако слуга не спешил распахивать ее, предпочитая выглядывать через щель. Заметив донну Олимпию, он тут же в страхе отпрянул.

— Давай, давай, впускай меня! Ты что, меня не узнаешь? Лицо слуги вытянулось, у него был такой ошарашенный вид, будто он только что схлопотал пощечину. Неужели этот пентюх не понимает, что происходит? Олимпия бросилась к дверям, пытаясь распахнуть их пошире, но слуга, не желая впускать ее, с силой оттолкнул и тут же захлопнул двери. Где же Камильо? В следующее мгновение она услышала, как задвинулся засов.

— Прочь эту зверюгу! Она и нам сюда чуму занесет!

— Набралась наглости в город заявиться! Чтобы здесь порчу навести!

— Где же сбирре? Когда они наконец появятся?

— На кой черт они нам? И без них справимся!

Брошенный кем-то камень просвистел над самым ухом донны Олимпии, и та невольно пригнулась. Назад в карету! Другого пути нет! На мгновение она закрыла глаза и, собрав все силы, уже готова была бежать к экипажу. Поздно! Когда Олимпия открыла глаза, экипаж быстро катил прочь.

— Повесить ее!

— Где веревка? Веревку давайте!

Внезапно крики стихли. Пошатываясь от вновь охватившей ее слабости, Олимпия отступила на шаг и взглянула на окна фасада палаццо. Там было заметно движение. На втором этаже. Кто-то отодвинул занавески, и гут же в окне возникла фигура — высокий статный мужчина в роскошном одеянии. Наконец! Донна Олимпия едва сдерживала слезы. Какое счастье вновь увидеть это лицо!

— Камильо!.. — из последних сил позвала она сына. — Камильо… это я, твоя мать…

Камильо распахнул окно. Прижимая ко рту платок, он перегнулся через парапет.

— Это и правда ты? Слава Богу, хоть узнал!

Все еще сомневаясь, он недоверчиво спросил:

— Что ты здесь делаешь? Почему ты не в Витербо?

— Какие будут распоряжения, князь Памфили? — громко осведомился один из прибывших тем временем сбирре.

— Что? О чем вы?

Камильо, судя по всему, так и не понял, что происходит.

— Отопри ворота, Камильо! Скорее! Торопись…

Голос отказывался повиноваться Олимпии. Сын с ужасом и недоумением взирал на мать. Почему он молчит, будто воды в рот набрал? Он что, не слышит ее? Она мысленно стала взывать к небесам. «Ангел Божий! Спаси меня!»

И вдруг у окна появилась еще одна фигура: княгиня Россано, жена Камильо. Стоило Олимпии завидеть свою невестку, как перед глазами все помрачилось.

Сначала ее тезка ничего не понимала, потом, сердито оттолкнув мужа, выкрикнула:

— Что здесь делается?

— Эта ведьма измазала стены вашего дома!

— Чумной мазью изгадила их!

Княгиня Россано испуганно взглянула на мужа:

— Боже мой, что говорят эти люди?

— Что прикажете, князь? — повторил вопрос сбирре.

— Вам нельзя впускать ее в дом, дон Камильо, — воскликнула княгиня Россано. — Александр сослал ее в Витербо!

— Боже милостивый, но она же моя мать!

— А что будет с нами? Она заразит весь дворец! Камильо, воздев руки к небесам, выглядел беспомощным, как дитя малое, и в то же время было видно, что его эта беспомощность бесит. Олимпия, сложив руки в молитвенном жесте, лишь бормотала «Аве Мария» — на большее сил уже не оставалось.

— Святая Мария, Пресвятая Матерь Божья, вступись за наши грешные души…

Проговаривая слова молитвы, она смотрела в лицо сына, в это округлое, полудетское лицо. Сколько раз она гладила, ласкала его, покрывая поцелуями, сколько любви подарила ему! Все, что она ни делала в жизни, — только ради пего, ее Камильо.

— Каковы будут распоряжения, князь?

Камильо словно парализовало — он беззвучно раскрывал, потом снова закрывал рот, но так ничего и не ответил.

И тут к окну подскочила его супруга и крикнула сбирре:

— Вы что же, сами не знаете, как поступать в подобных случаях? Если она измазала дом, уведите ее!

И захлопнула окно.

Олимпия не верила своим глазам. Ей показалось, что земля вот-вот разверзнется и она полетит прямиком в преисподнюю.

— Камильо… — пораженно шептала она, — что… что же ты делаешь?..

Ее сын продолжал стоять у закрытого окна, супруга исчезла в глубине комнаты. В отчаянии донна Олимпия умоляюще простерла к Камильо руки. Что же это такое? Разве мог он допустить подобное? Ее сын! Хороший, добрый сын! Лучший в мире сын!

Их взгляды снова встретились. И Камильо потупил взор.

— Именем сената!

Сбирре, схватив Олимпию, потащили ее прочь. Камильо резко повернулся и отошел от окна.

— Что вы делаете?.. Я… я ведь донна Олимпия… Олимпия… Памфили… Властительница Рима…

Она потеряла сознание. Подхватив экс-властительницу Рима под мышки и за ноги, сбирре закинули ее на телегу.

18

Когда Олимпия пришла в себя, ей показалось, что она находится в палаццо Спада. Или в палаццо Фарнезе? Она уже утратила способность различать окружающую обстановку, все ей чудилось здесь и знакомым, и в то же время неузнаваемым. Совершенно обессиленная, в помутненном рассудке она вдруг вспомнила грохот колес по мостовой, толчки, отдававшиеся болью во всем охваченном горячкой теле.

— Ангел, вошедши к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами.

Где-то вблизи раздавался перезвон колокола, ясный, чистый, переливистый и нежный. Олимпия ощутила запах ладана. Полуобнаженные флагелланты на коленях поднимались по лестнице, хлеща себя плетьми, а вниз несколько сборщиков трупов стаскивали по той же лестнице тела покойников. Они тащили их за ноги, и головы мертвых, словно монотонно кивая в знак согласия, отмечали каждую ступеньку гулким, неприятным ударом.

И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога.

Олимпия нащупала гладкие, прохладные бусины четок. Запах ладана перебивал ни на что не похожий и страшный запах тлена, приторный дух разложения плоти. Телега миновала мост через Тибр. У дверей каждого дома дожидались погребения трупы, большей частью нагие, поскольку одежда их давно обратилась в пепел на чумных кострищах.

— …и благословен плод чрева Твоего!

Вдруг перед Олимпией возникло лицо Камильо. Так ее сын все-таки пришел к ней! Да, он не мог не прийти, не мог бросить ее — он ведь ее любит! Олимпия одарила его ласковой, блаженной улыбкой. Какой же он умница! Он понимает, что у нее деньги, а деньги — могущество, счастье и сила, они сильнее всех страхов, сильнее даже смерти.

Но что это? Позади Камильо возникли две женщины, две проститутки, размалеванные, в пестрых крикливых нарядах. Княгиня Россано и Кларисса. Хохоча, они тащили Камильо каждая к себе — им хотелось станцевать с ним.

— …кто венцом терновым был увенчан…

Где-то заиграл оркестр. Олимпия огляделась. И тут увидела, что улица полна танцующих — мужчин и женщин, ударившихся в лихой перепляс, оборванцев и богато разодетых. Ухватившись за руки, они кружились в немыслимом, бешеном хороводе, и темп все убыстрялся, от сумасшедшей пляски одежда клочьями спадала с их тел, а вместе с ней отдиралась от костей кожа, превращая их в скелеты.

— Пресвятая Дева Мария, вступись за нас, грешных…

Вот это празднество! Камильо и его потаскухи, подхваченные безумным хороводом, смеясь и кружась, буйствовали в разухабистом танце. Откуда-то взявшиеся вороные кони без всадников уносились прочь, а на горизонте из вспененного штормом моря восставал дракон, взоры голов которого были обращены к кроваво-красным небесам, где темный женский силуэт с распущенными волосами методично и размашисто орудовал исполинской косой.

— …ныне и в час наш смертный. Аминь!

Музыка резко смолкла. Сбирре подхватили донну Олимпию и сняли с телеги. Прямо перед собой она увидела распахнутую дверь — они прибыли в чумной изолятор.