Его злодеяния были настолько страшны, что кровь стыла в жилах Гарольда, когда ему рассказали о них.
— Можешь ли ты теперь осудить нас за то, что чаша нашего терпения переполнилась? — спросил Гамель Бьерн, окончив свою речь. — Сначала взбунтовались только двести человек, но потом к нам присоединился весь народ. Даже в других графствах нашлись сочувствующие: друзья стекаются к нам отовсюду. Прими к сведению, что тебе придется вступить в бой с половиной Англии, а не с горстью мятежников, как ты предполагал.
— Но вы, таны, — начал Гарольд, — уже выступили не только против вашего графа, Тостига, а угрожаете королю и закону. Несите ваши жалобы государю и Витану; предоставьте им рассудить вас с графом и будьте уверены, что виновного накажут, правого же оправдают.
— Так как ты, благородный граф, вернулся к нам, то мы готовы предстать перед королем и Витаном, — выразительно ответил Гамель Бьерн. — Пока же тебя не было, мы могли надеяться только на себя.
— Я благодарен вам за ваше доверие ко мне, — произнес растроганный Гарольд, — но должен заметить, что вы несправедливо относитесь к королю и Витану, если сомневаетесь в их беспристрастности. Вы думали, что доказали вину Тостига, если взялись за оружие, но этого мало. Я верю, что граф Тостиг превысил свою власть и нарушил ваши права, верю, что он слишком увлекся, но вы не должны забывать, что едва ли вам найти другого вождя, который обладал бы таким бесстрашным сердцем и такой твердой рукой, как Тостиг, и был бы способен защитить вас от страшных набегов викингов. Он сын датчанки, помните это и простите его, как одноплеменника. Если вы опять признаете его в качестве вашего графа, то я, Гарольд, ручаюсь его именем, что он никогда не будет нарушать ваших законов.
— Лучше и не говори об этом! — воскликнули все таны. — Мы люди свободные и не хотим иметь своевольных вождей. Наша свобода для нас дороже жизни!
Гарольд понял по лицам своих танов, что они одобряют эти слова и что ему, как он ни любим и уважаем, трудно было бы принудить их поднять оружие на своих земляков, которых они, вдобавок, считали правыми.
Но от Тостига можно было ожидать всего, если Гарольд восстановил бы его против себя; вследствие этого он попросил вождей прийти к нему через несколько дней, чтобы за это время он мог обдумать все их требования.
Невозможно описать, как разгневался Тостиг, когда Гарольд повторил ему все обвинения и предложил оправдаться.
Строптивый граф считал нужным оправдываться не словами, а исключительно оружием, придерживаясь убеждения, что сильный никогда не бывает виноват.
Гарольд, не желая быть единственным судьей, уговорил его передать свое дело на суд танов, находившихся под знаменем короля.
Тостиг явился перед этим собранием, разряженным как женщина; в красной бархатной мантии, вышитой золотом, завитым, надушенным.
Внешний вид имел такое большое значение в то время, что судьи при виде прекрасного, статного обвиняемого, готовы были забыть половину его возмутительных дел. Но как только он заговорил, то мгновенно восстановил против себя всех своей наглостью и грубостью. И чем больше он говорил, тем становился нахальнее, так что таны, выведенные наконец из терпения, не пожелали дослушать до конца.
— Довольно! — воскликнул Вебба. — Из твоей речи видно, что ни король, ни Витан не в праве вернуть тебе прежнюю власть. Замолчи ради Бога! Не рассказывай больше о своих злодействах! Они так отвратительны, что мы сами прогнали бы тебя, если бы нортумбрийцы не догадались сделать это раньше нас!
— Возьми свое золото, корабли и ступай во Фландрию, к графу Балдуину, — сказал Торольд, могущественный англодатчанин из Линкольншира. — Здесь даже имя Гарольда не будет в состоянии спасти тебя.
Тостиг окинул взглядом блестящее собрание, но увидел лишь одно негодование.
— Это все твои холопы, Гарольд! — процедил он сквозь зубы и, резко повернувшись, гордо вышел из залы.
Вечером того же дня он поскакал к Эдуарду, чтобы просить его защиты.
На следующее утро Гарольд снова принял нортумбрийских вождей, которые согласились ждать решения короля и Витана; до тех пор оба войска должны были остаться в боевой готовности. Король же благодаря Альреду прибыл в Оксфорд, куда к нему немедленно отправился Гарольд.
Глава VI
Витан был созван в короткое время, и на него явились Моркар и Эдвин; Карадок, предвидя, что дело не дойдет до кровопролития, с досадой отправился обратно в Валлис.
На этот раз собрание было гораздо многочисленнее, чем во время суда над Свеном, потому что дело было предано широкой огласке, из-за важности предмета: дело шло не только о Тостиге и восставших против него подданных, но и о будущем наследнике престола.
Понятно, что думали только о Гарольде. Король, очевидно, был близок к смерти, а с ним прекращался род Сердика, так как об Эдгаре Этелинге не могло быть и речи. Беспорядки, происходившие в государстве, старые, почти забытые предсказания и предчувствия Эдуарда, что Англии грозит великая опасность, слухи о происках Вильгельма Норманнского, подтвержденные Гаконом, — одним словом, все указывало на необходимость выбора самого опытного полководца и государственного деятеля, а им был, разумеется, только Гарольд.
Больше всех других стояли за Гарольда жители Эссекса и Кента, которые были ядром всего английского населения и имели одинаковое влияние с англо-датчанами; кроме того, его избрания желали таны западной Англии, Кембриджа, Хантингдона, Норфолка, вся просвещенная часть Лондона, торговцы и главное войско.
Многие забыли свою ненависть к роду Годвина, потому что Гарольд, во время своих многочисленных походов, ни разу не отбирал ничего из земель, как делал даже Леофрик; против него были только приверженцы Моркара и Эдвина. Эта партия была тоже велика: к ней принадлежали все, кто чтил память Леофрика и Сиварда: таны Нортумбрии, Мерции, Валлиса, часть населения восточной Англии. Но в конце концов оказалось, что даже эта партия готова присоединиться к Гарольду, она только ждала поощрения с его стороны.
Гарольд решился не высказываться в деле Тостига; с одной стороны, это значило бы поощрять насилие и своеволие, но и против Тостига ему не хотелось высказываться, тем более, что ему было неприятно видеть, как Нортумбрия переходит в руки его соперников.
Баловню судьбы не нужно совершать почти никаких усилий для достижения цели: как только плод созреет, то сам упадет к его ногам. Так и Гарольду корона была предназначена судьбой, и он получил ее, не добиваясь.
