Второй продавец берет "Едоков" из рук первого и протягивает мне.
— Возьмите. Не стоит даже проверять на подлинность. Этой картины не существует. Есть только копия, сделанная по памяти в 1888 году.
— Как не существует? С чего же он тогда делал копию?
— А вы почитайте "Письма". Можете у нас приобрести экземпляр… Эй, куда же вы! Послушайте, у вас левый ус отклеился!..
Дома хватаю свой томик "Писем", начинаю судорожно листать.
"Дорогой Тео, никогда я еще не начинал год с более мрачными перспективами и в более мрачном настроении. На дворе тоскливо: поля черный мрамор с прожилками снега; днем большей частью туман, иногда слякоть…"
Дальше, дальше! Это я все знаю.
"…Боюсь, что я сделался для тебя уж слишком тяжелым бременем…"
Дальше! Где-то здесь должно быть упоминание о будущей картине… Ага, вот оно!
"Едоки картофеля" закончены, картина уже высохла, послезавтра посылаю ее тебе…"
Это было написано 3-го апреля, а на другой день к Ван Гогу постучался незнакомец, то есть я, и купил "Едоков". Значит, в следующем письме будет отчет об этом великом событии.
Я чуть помедлил прежде, чем перевернуть страницу. Перевернул, вчитался…
"Тео, я сжег картину!
Это произошло три дня назад. Вдруг пришла минута, когда я понял, что не был в этой вещи до конца самим собой. Труд целой зимы пропал, я сожалею о своем поступке, но, правда, не очень, так как многому научился. В частности, добиваться того, чтобы красно-желтый цвет смотрелся светлее, чем белый, который я стал делать, смешивая, скажем, парижскую синюю, киноварь…"
Потом идет о красках, а затем такие строчки: "У нас в домике радостное настроение. Я не писал тебе, что мать моей хозяйки, пожилая женщина по имени Вильгельмина, тяжело болела последнее время. Так вот, недавно ее удалось устроить на операцию…
Было еще одно весьма странное и отрадное происшествие, о нем я расскажу тебе при встрече, когда ты, как было обещано, приедешь навестить меня…"
Вы понимаете, что сделал этот филантроп? Проводив меня в Амстельланд, он зашел к тамошнему доктору и, чувствуя себя богачом, отдал двести франков на операцию для старухи. Скорее всего импульсивно. Затем возвращается домой, и ему приходит в голову, что он, живущий целиком на содержании брата, не имел права так поступать. Ван Гогу делается стыдно. Он чувствует, что не может написать Теодору, что истратил первые заработанные им деньги, и, объясняя, почему не выслана картина, он сообщает, что уничтожил ее. Но при этом оставляется лазейка: "Расскажу тебе при встрече". Скорее всего, он и рассказал все Теодору, когда они увиделись, однако разговор не вошел в историю искусства, остался нигде не зафиксированным…
Он солгал, потом — я в этом уверен — признался, и конец. Но для меня-то штука обернулась иначе — попробуй, докажи, что предлагаешь подлинную вещь, когда в письме черным по белому значится "сжег"!
Если вы думаете, что я приуныл, это не так. Прикинул, что Временные Петли действуют около двух лет, но пока не слышно, чтоб неожиданно возникли крупные состояния. Ладно, говорю себе, у меня есть возможность путешествовать в прошлое, да к тому же я стал специалистом по Ван Гогу. Ослом надо быть, чтоб не использовать сложившихся обстоятельств. На ошибках учимся.
Пошел прежде всего к Кабюсу, объяснил, в чем дело, и потребовал, чтоб мы снова сняли Петлю. Он в панике, стонет, что многим рисковал, теряет последние сбережения. Сказал, что лучше бы ему сговориться с кем-нибудь другим, поскольку со мной, вероятно, ничего не выйдет. Я ответил, что сам могу столковаться, с охранником, например, который пропускал нас уже три раза. Кабюса это привело в чувство. Понимаете, завиток-то мне нужно было сдернуть, чтоб "Едоки" Ван Гога опять появились в мире. Ведь чем больше известно его картин, тем ярче слава и дороже будет привезенное мною. Кроме того, хотелось, чтобы первое посещение перестало существовать — он начнет еще что-нибудь спрашивать, я не буду знать, как отвечать, и в каком духе.
Теперь я уже решил вооружиться по-настоящему. Связался прежде всего со швейцарской фирмой "Альпенкляйд", которая, помните, создала новую одежду для альпинистов — человека обливают составом, образуется пленка, через нее кожа дышит, помехи движеньям нет, и можно хрястнуться в тридцатиметровую пропасть, не получив даже синяка. Пленка гнется на суставах только в определенных направлениях и при этом тверда, как сталь. Панцер-кляйдунг, или "ПК", имела большой успех, а после они приступили к выпуску "ТК", то есть термической одежды. Ткань сделана из специальных нитей, а энергия берется от цезиевой батарейки размером в спичечный коробок. Надел, поставил, допустим, на пятнадцать градусов, а дальше xoть трава не расти, потому что регулировка происходит автоматически — в холодную погоду нити согревают, в жару наоборот. Ну, запасся, естественно, всякими снадобьями против клопов с блохами, деньгами — не только тысячефранковыми билетами, а и помельче.
Интересно было готовиться. Прежние махинации я совсем забросил, в Институт заглядывал довольно часто и там примелькался. Встретишь в пустом коридоре какого-нибудь согбенного седобородого академика: "Здрасте — здрасте, как дела? Да, ничего, спасибо". Я иду своей дорогой, он семенит своей — вроде так и надо. Только, бывает, оглянется с легким недоумением, сам смутится этой оглядки и на другой раз первым кидается здороваться.
Пока Кабюс возился с возмещением энергии, я почитывал материалы по той эпохе. Задача, собственно, осталась прежней, только я намеревался принять меры, чтобы покупка обязательно отразилась в переписке.
Но вот настает долгожданный день, вернее вечер. Толстяк-охранник в вестибюле понимающе подмигивает нам, и я влезаю в Камеру. Мною был теперь избран июнь 1888 года. Художник живет в небольшом городке Арле на юге Франции, и к нему еще не приехал Гоген — я догадывался, что после появления друга Ван Гогу будет не до меня. План мой был таков. Одну картину покупаю у Теодора в Париже, но так, чтобы он Винсента попросил прислать ее из Арля. Затем еду к самому художнику и там устраиваю такую же штуку. Мол, то, что я вижу, меня не устраивает, пусть он напишет брату относительно одного-двух полотен из старого. В результате в обе стороны полетят запросы, подтверждения, все будет включено затем в "Письма", ситуация с "Едоками" не повторится.
Путешествие мы с Кабюсом рассчитали на три недели. Побывал на Монмартре, посмотрел в той первой "Мулен-Руж" их прославленную танцовщицу Ла Гулю, которую Тулуз-Лотрек рисовал, о которой стихи сочиняли, — так, ничего особенного… Тут же выяснилось, что в программе приобретения картин придется переставить компоненты. Я хотел начать с Теодора, который, как мне было известно, в это время получил место директора художественной галереи в фирме "Буссо и Валадон". Пошел туда, но его не оказалось — как раз уехал к Иоганне свататься. Из ван-гоговских вещей там висели только "Цыганские повозки" — и то в самой глубине последнего зала, в углу. Картина была слегка запылена.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
