некий формальный элемент или показатель, а фактическая
сила взаимосвязанных отношений, и потому мы не можем более не учитывать широту и охват этих отношений (то, сколько интересантов окажется в них вовлечено), а также личностные характеристики конкретных операторов соответствующих ресурсов (активных
акторов указанного процесса
взаимодействия). Таким актором, впрочем, не всегда является конкретный человек, им может быть и группа людей, если в рамках данного ресурса они выступают единым фронтом (например, решение ФРС США принимают, кажется, семь человек, и они вместе составляют один актор). Именно посредством отношений акторов различных ресурсов соизмеряются потенциалы сторон любого «экономического» взаимодействия, и так определяется победитель — кто-то одерживает верх, а кто-то отступает.
Или вот ещё один пример: на два ближайших года фармацевтические компании заморозили создание новых молекул антидепрессантов и нейролептиков — система «административных барьеров» по их верификации, даже при почти неограниченной доступности финансовых средств (посмотрите капитализацию фармацевтических гигантов!), делает эту работу для данных компаний бессмысленной. Однако вопрос здесь вовсе не так прост, как может показаться на первый взгляд. И это опять же не вопрос денег — их тут не теряют и не выигрывают, однако те, кто хотел заработать на сертификации соответствующих препаратов, просто-напросто остались без работы (в результате сговора трёх-четырёх фармакологических гигантов). Кажется, очевидная нелепость, ведь проигрывают (и это так) обе стороны. Но вспомним о том, что ресурс — это способ решить будущие проблемы, а не «сейчасные», и эффект вскоре последует: впереди, в очереди на сертификацию, — вакцины от гриппа, химиотерапия рака, а также пластыри от мозолей, и можно не сомневаться, что чиновники ВОЗ проявят куда большую сговорчивость. Впрочем, вполне возможно, что к сертификации препаратов вся эта заваруха не будет иметь ровным счетом никакого отношения, а неизбежный выигрыш транснациональных фармацевтов будет состоять в демонстрации угрозы закрытия части производств, чем они надавят на правительства, которые требуют от них соблюдения каких-нибудь экологических стандартов или большей социальной ответственности в отношении работников. Неизвестно, чем всё это закончится, но ситуация игровая.
Итак, это война ресурсов: акторы ресурсов очевидно меряются силами, выявляя таким образом, чей ресурс мощнее, кто дольше продержится, кто на какой площадке окажется и больше отвоюет, а кого и вовсе можно убрать со сцены. Но оставим в стороне бычью сперму и нейролептики, посмотрим на нашу любимую нефть, которую мы так привычно называем «ресурсом». В каком-то смысле она действительно ресурс — всем нужна, точно понадобится в будущем (то есть сохранит свойство ценности) и будет в нём, в этом будущем, производиться (то есть возобновляема). В общем, кажется, вполне себе ресурс. Но что в таком случае происходит с ценами на нефть? Да, раньше мы видели известные циклы, как в классической дарвиновской борьбе видов, когда число хищников растёт, а травоядных становится меньше, отчего, в свою очередь, и хищников становится меньше, но зато поголовье травоядных идёт вверх. Нефть долгие годы жила в этой логике: подъём промышленного производства в мире — нефть дорожает, подорожала нефть — снижается производство, снижается производство — снижаются цены на нефть, снижаются цены на нефть — производство растёт, и так далее. Но что-то не так теперь в «нефтяном королевстве», и причина — в персонификации данного ресурса, в превращении нефти в ресурс геополитический — в новом и ином, нежели прежде, качестве.
Если посмотреть, например, публичные доклады Национального разведывательного совета США (название мощное, но, по существу, конечно, одни из тысяч аналитических записок, что, впрочем, сейчас не так важно), то речь там, конечно, идёт о китайской угрозе американскому могуществу, а потому и о нефти, которой в Китае нет, а в России, например, есть, и она — то есть Россия — под боком. Но чтобы наша страна увеличила добычу и стала продавать Китаю энергоносители, она должна освоить свои арктические месторождения, а это дорого (очень), следовательно, цена должна упасть — точнее, её надо уронить. С другой стороны, цена нефти (и газа, соответственно) какое-то время (и как раз в это время ФРС вела политику количественного смягчения, заливая рынок деньгами) должна была быть достаточно высокой, чтобы США успели ввести в строй недешёвые технологии добычи сланцевых энергоносителей (впрочем, не настолько высокой, чтобы позволить России осваивать Арктику). Технологии реализовали, но себестоимость по сланцу продолжает оставаться высокой, однако если, например, пересадить на сланцевую нефть Европу, то за счёт роста объёмов производства её себестоимость можно снизить. Для проведения этой спецоперации, впрочем, необходимо прекратить поставки в Европу энергоносителей из России, что непросто, потому что европейцам выгоднее покупать дешевые энергоносители у нас, чем дорогие (пока) сланцевые из США, но тут Украина — конфликт, санкции и «кровавая российская нефть». Параллельно в игру вступают Арабские Эмираты, которые роняют цены на нефть ниже планки себестоимости производства сланцевой нефти, — и у них свой резон: не позволить США добиться лидерства на рынке энергоносителей и в будущем единолично диктовать цены на них. И цены, вероятно, упали бы ещё сильнее, но поскольку для России низкие цены на нефть смерти подобны, она, в свою очередь, подогревает ядерные амбиции Ирана, из-за которых Иран находится под западными санкциями, а потому его нефть пока не поступает на рынок в полном объёме и не обваливает его окончательно и бесповоротно.
Короче говоря, мы являемся живыми свидетелями открытой и сложносочинённой борьбы ресурсов, но ресурс этот — не нефть как таковая, а в первую очередь сами его акторы — США, Россия, ОАЭ, Иран и т. д. Именно за этой борьбой мы сейчас наблюдаем, и ресурсом в ней являются не просто месторождения нефти или её разведанные запасы, а то, насколько сильно влияние каждого из игроков на цену нефти. Цена нефти, таким образом, куда больший ресурс, нежели нефть как таковая и сама по себе, потому что будущее зависит именно от того, кто управляет ценой на нефть. В этом, собственно, и состоит, как его, наверное, можно было бы назвать, «принцип дополнительности ресурса»: когда мы говорим «ресурс», мы подразумеваем актора, а говоря «актор», подразумеваем ресурс, и они предельно взаимоопределяющи. Видеть и различать этого актора (будь то ФРС, Еврокомиссия, ВОЗ, конкретный властитель или гений) принципиально важно, в противном случае мы просто не поймём сущность рассматриваемого ресурса.
Давайте, наконец, посмотрим на сами деньги, которые, конечно, просто обязаны быть ресурсом. Но здесь тот же фокус: убери из этого уравнения актора — и всё развалится. Проведём мысленный эксперимент… Деньги, при взгляде на них из будущего, — нечто неизбежно теряющее в стоимости, а поэтому, чтобы деньги являлись ресурсом, это должны быть не просто деньги, а возобновляемые деньги. Грубо говоря, это должны быть не деньги, а печатный станок по производству денег. Причем важно, чтобы печатный станок
