Однако отношение в Москве к концепции минимального ядерного сдерживания было негативным, и поэтому вариант, «подброшенный» Ж. Бло, там одобрен не был.
Вместе с тем и мои коллеги на Смоленской площади делали большие усилия, чтобы помочь нашим переговорам.
Они прислали мне телеграмму, разрешавшую на крайний случай в рабочем порядке и при сохранении в скобках, т.е. в подвешенном состоянии до утверждения в Москве (вот сколько оговорок!), предложить следующую формулировку:
«В этом контексте они будут учитывать возможное стабилизирующее влияние так называемой концепции минимального ядерного сдерживания в процессе поэтапного сокращения ядерных вооружений».
Теперь настала моя очередь «продавать» компромисс французским партнерам. Я сделал это в кульминационный момент переговоров. Не прошло. Тогда, выходя за рамки указаний, я попробовал снять слова «так называемой», чтобы отношение к концепции минимального сдерживания звучало уважительно. Не прошло и это.
Эго было вечером 28 сентября, на последнем нашем перед предполагавшейся встречей министров заседании. Французы заявили, что этот вопрос должен быть вынесен на «арбитраж» министров.
Я не касаюсь работы по другим разделам договора, в частности по вопросам двусторонних отношений. Объем ее был весьма значителен, но работу по этим вопросам в конце сентября удалось практически завершить.
Особое внимание было уделено договоренности о развитии и углублении контактов по военной линии. Уточнялось, что будут разрабатываться программы обменов между вооруженными силами двух стран и проводиться обмены по военным доктринам.
Теперь требовалось доложить результаты нашей работы министрам, получить от них решение по двум-трем оставшимся нерешенными вопросам с тем, чтобы на основании их указаний завершить в первых числах октября подготовку текста. Даже при таком графике времени оставалось очень мало, если учесть, что встреча президентов предполагалась в октябре.
Э. А. Шеварднадзе и Р. Дюма виделись накоротке в Нью-Йорке после заседания Совета Безопасности с их участием, но там вопроса о договоре они коснулись вскользь.
Основная их встреча, о которой было условлено в Москве, должна была состояться, как просили французы, за завтраком от нашего имени (такая была очередность) 2 октября.
Под встречу министров в Нью-Йорке мы передали в Москву все необходимые для анализа обстановки и беседы материалы — наработанные тексты, разбор оставшихся нерешенными проблем. Из 27 статей, составлявших на тот момент проект договора, согласовано 23. Послал я и телеграмму с просьбой разрешить мне вылететь в Нью-Йорк, тем более что моего партнера по переговорам Жака Бло Р. Дюма специально вызвал туда, можно сказать, прямо из-за стола наших заседаний в Париже для участия в беседе по договору. Согласия мне не дали. Что же, такое бывает, и я истолковал это в наилучшем варианте: значит, посольство все расписало исчерпывающе, и у руководства имеется полная картина.
С этим я стал ожидать информации насчет того, как прошла встреча, в надежде, что она завершится благополучно.
Прошло несколько дней. На приеме в посольстве ФРГ я увиделся с Ж. Бло. Мне не терпелось узнать результаты разговора в Нью-Йорке, и я задал моему партнеру вопрос, постаравшись сформулировать так, чтобы не очень-то было видно, что мне из Москвы пока ничего не написали.
— Но встречи в Нью-Йорке не было, — ответил Ж. Бло.
Недоумение на моем лице сделало ненужным следующий вопрос.
— Да, не было, — повторил собеседник. — Мы обращались к сопровождавшим министра работникам, подтверждая нашу просьбу о встрече, тем более что мы договорились о ней еще в Москве, но даже не получили ответа.
Я поспешил выразить уверенность, что дело в каком-то недоразумении.
Так-то так, но мои контакты последовавших дней показали, что на Кэ д’Орсе обиделись, и обиделись крепко. Какая уж тут предпочтительность в отношениях?!
Что касается наших переговоров, то Ж. Бло прямо заявил мне, что, поскольку встреча министров не состоялась, указаний относительно дальнейшей работы у него нет.
Он, однако, там же на приеме сказал, что положения о безопасности настолько неприемлемы, что если мы будем настаивать на них, то для французской стороны может встать вопрос о том, чтобы вместо договора пойти на подписание политической декларации.
Дело оборачивалось из рук вон плохо. Указаний не было и у меня. Вместе с тем необходимо было действовать с удвоенной энергией.
Я отправляю телеграмму в Москву. Предлагаю либо пойти на радикальное изменение предложенных нами формулировок по безопасности, либо рассмотреть вопрос о том, следует ли дальше настаивать на их сохранении в договоре. В качестве варианта я предлагал перефразированное на базе наших статей положение включить в раздел о консультациях.
По вопросу о разоружении я предложил снять на взаимной основе как положение о «минимальном ядерном сдерживании», чем дорожили французы, так и положение о «поэтапном сокращении ядерных вооружений», отражавшее нашу точку зрения.
9 октября был получен ответ. В нем давалось право исключить предлагавшуюся нами статью, в которой говорилось насчет действий сторон в случае, если одна из них станет объектом нападения. Однако требовалось при этом дать понять, что это снижает политическую насыщенность договора. Из этого было видно, что эволюция настроений в Москве шла медленно. Другое наше предложение по вопросу о безопасности изменялось следующим образом:
«Если одна из Сторон сочтет, что с территории другой Стороны ведется военная или какая-либо иная деятельность, направленная на ущерб интересам ее безопасности или дестабилизацию, Стороны будут проводить консультации на предмет того, как преодолеть возникшую ситуацию». Давалось также право включить это положение в договор не в виде отдельной статьи, а, например, в статью, посвященную консультациям между правительствами двух стран.
Что же касается разоружения, предписывалось искать развязки «в пределах имеющейся позиции».
Не так много, особенно по разоружению. Но и это давало основание не только для того, чтобы продолжить работу, но и для того, чтобы иметь простор для маневра. Правда, возникал вопрос, пойдут ли французы на редакционную работу по статьям, относящимся к безопасности. Они не делали этого раньше, видимо, придавая многоплановое значение встрече министров. Станут ли они менять свою позицию теперь, когда в Нью-Йорке со встречей министров произошел какой-то конфуз?
Забегая вперед, скажу, что то, что последовало, превзошло худшие предположения.
