Наконец прошел слух, что государь собирает Военный совет, чтобы решить, как быть дальше.
Александр собрал Военный совет 29 июня. Кроме него на совете были Барклай и Аракчеев, принц Георг Ольденбургский и Волконский, Вольцоген и Мишо. Совет решил, что совершеннейшая непригодность позиции не позволяет стоять здесь армии, перед которой находятся неприятельские силы, во много раз ее превосходящие. Было постановлено, что армия выступит из лагеря через три дня, а за это время пусть солдаты отдохнут еще немного, а Главная квартира и военный министр займутся заменой в штабе 1-й армии тех генералов, которые за две недели войны доказали свое несоответствие занимаемым ими должностям и не проявили требуемых от них качеств.
Работая над третьим томом «Войны и мира», Лев Толстой обратился и к событиям, происходившим в начале Отечественной войны в императорской Главной квартире. Толстой, в полном соответствии с исторической правдой, заметил, что антибарклаевская партия была самой сильной из тогда существовавших при дворе и в армии.
Это наблюдение Толстого подтверждает и один из очевидцев. «В заговор, — писал хорошо знавший обстановку в Дрисском лагере адъютант Барклая Владимир Иванович Левенштерн, — вошли: граф Армфельдт, ловкий интриган, и маркиз Паулуччи, которого снедало честолюбие и который всех высмеивал. Все действия главнокомандующего критиковались… генерал Беннигсен, герцог Александр Вюртембергский, принцы Ольденбургские обсуждали без всякого стеснения мнимые ошибки, сделанные Барклаем, и его мнимую неспособность». Чуть позже к врагам Барклая примкнул и цесаревич Константин Павлович.
Враги Барклая, оплотом которых стала Главная квартира, по выражению Толстого, «ловили рубли, кресты, чины и в этом ловлении следили только за направлением царской милости». Барклай, столкнувшись почти со всеми этими интриганами-недоброжелателями еще в бытность свою в Петербурге, только в самых крайних случаях бывал в Главной квартире, кою называл «вертепом интриг и кабалы».
Барклаю предстояло упрочить свое положение, окружив себя энергичными, умными и талантливыми военачальниками. Ключевой фигурой после командующего является в армии начальник ее штаба, а в 1-й Западной им был маркиз Паулуччи — один из главных «партизан» антибарклаевской партии. К тому же маркиз не говорил по-русски, и это обстоятельство было названо главным, когда Барклай попросил царя заменить его.
Александр согласился, назначив на место Паулуччи Ермолова. Для Барклая Ермолов идеальной фигурой не был. Признавая его несомненные воинские дарования, огромную память, неутомимость в труде, обширные познания в деле и незаурядную храбрость, Барклай вместе с тем знал, что Ермолов не любит его, что он коварен и отменно хитер и от него можно ждать немалых козней.
Паулуччи получил приказ отправляться в Новгород, где генерал Клейнмихель занимался формированием резервов, и отбыл из Дриссы озлобленным на Барклая до конца жизни.
Вторая замена была тоже весьма существенной — генерал-квартирмейстер Мухин был заменен на своем посту полковником Карлом Толем — блистательным молодым человеком, прекрасно образованным, бесстрашным и прямодушным. Барклай знал, что когда Кутузов командовал в Петербурге Сухопутным шляхетным кадетским корпусом, «Карлуша», как называл Михаил Илларионович Толя, был самым любимым его кадетом и по обычаю, им заведенному, чаще других по воскресеньям бывал в его доме на обеде.
Но как бы то ни было, а вторично просить царя о начальнике штаба Барклай не мог, и ему пришлось служить с Ермоловым до конца войны, и он убедился, что Алексей Петрович не столь злокознен, как он ожидал, а во всех своих лучших качествах был им даже и недооценен. А Толь оправдал все его упования и ни разу не дал повода усомниться в себе — ни как в человеке, ни как в военачальнике.
* * *
В Дрисском лагере накануне выступления армии дальше на восток произошло и еще одно важное событие. Аракчеев, Шишков и Балашов собрались вместе, чтобы откровенно обменяться мнениями о том, что постоянное вмешательство царя в дела каждого из них ничего, кроме вреда и путаницы, не приносит. К тому же государь, принимая решения сам, далеко не всегда уведомлял их об этом. Барклай знал об этом совещании, но не был приглашен, хотя и он был сильно обескуражен, когда Александр, не сказав ему, собственным молниеносным приказом снял с поста командира 4-го корпуса графа Шувалова, назначив на его место графа Остермана-Толстого. Барклай, узнав о произошедшем, решительно возразил царю, и Александр вынужден был объясниться, ссылаясь на необходимость срочной замены. Однако факт остается фактом — Барклаем пренебрегли, еще раз показав, что главнокомандующим является не он, а царь.
То же самое постоянно происходило и с тремя другими сановниками — Шишковым, Аракчеевым и Балашовым.
Собравшись у велемудрого государственного секретаря, они выслушали письмо государю, сочиненное не просто поэтом и переводчиком, но верноподданным гражданином, патриотом и монархистом.
Указывая государю, что вся громада государственных дел — от дипломатии до финансов — осталась в Петербурге и никто, кроме него, не справится с этим колоссом, Шишков писал, что для блага Отечества Александр должен находиться в столице, ибо он прежде всего правитель, а дела военные и все прочие, связанные с Действующей армией, может доверить своим генералам.
Все трое понимали истинный смысл сочинения, но никто не сказал об этом вслух. Аракчеев, прослушав письмо, тут же воскликнул:
— Что мне до Отечества! Скажите мне, не в опасности ли государь, оставаясь долее при Действующей армии?
Шишков тотчас же нашелся, ведя интригу в нужном направлении, ибо каждый из собравшихся «заговорщиков» опасался быть преданным сообщниками.
— Конечно, Алексей Андреевич, государь подвергается огромной опасности, ибо если Наполеон атакует нашу армию и разобьет ее, что тогда будет с государем? А если он победит Барклая, то беда еще невелика.
Последний аргумент Шишкова оказался решающим, и триумвират верноподданных заговорщиков в полном составе подписался под эпистолой государственного секретаря.
За день до выхода армии из Дриссы письмо было вручено Александру. Он сначала растрогался, потом задумался и наконец, поблагодарив всех за добрые к нему чувства, попросил дать ему время для окончательного решения.
…Перед тем как покинуть Дрисский лагерь, было решено прибегнуть к старой, излюбленной военной хитрости: оставить там сравнительно небольшой отряд, который имитировал бы целую армию.
В первую же ночь после ухода оставшиеся в Дриссе солдаты жгли сотни костров, а днем намеренно открыто появлялись на крышах редутов и на всех возвышенных, открытых местах, которые хорошо видны были французам. Сделано это было так умело, что главные силы Наполеона остались стоять на месте, и, пока хитрость не была разгадана, войска французов готовились к штурму. Лишь через несколько дней главные силы пошли вслед за русской армией, дав ей возможность сильно оторваться.
Впоследствии Наполеон писал об этом: «Во всей этой войне я находился под влиянием дурного гения, порождавшего в решительные минуты препятствия, которые не могли быть предусмотрены. Мог ли я предвидеть, что русская армия не останется более трех дней в лагере, стоившем нескольких месяцев работы и огромных денег?»
…В тот же день, когда состоялся Военный совет, Барклай писал жене: «Неприятель выдвинул часть своих превосходных сил между 1-ю и 2-ю армиями с целью открыть себе дорогу в сердце России… я надеюсь, что это будет предотвращено; я нахожусь теперь на скользком пути, на котором многое зависит от счастья…»
А в это самое время армия Багратиона все более удалялась на юг, увеличивая разрыв.
18 июня Багратион получил приказ Барклая идти к Вилейке. Круто повернув на Новогрудок, его армия по раскисшим от дождя дорогам прошла за трое суток около ста сорока верст, подошла к местечку Николаево и переправилась через Неман.
Здесь Багратион узнал, что с двух сторон подходят к нему войска Даву и Вестфальского короля Жерома Бонапарта. Совершив еще один маневр, Багратион решил попытаться раньше Даву выйти к Минску.
23 июня утром 2-я армия достигла Кореличей. Здесь Багратион издал приказ: «Господам начальникам войск вселить в солдат, что все войски неприятельские — не иначе что как сволочь всего света, мы же — русские и единоверные.
Они храбро драться не могут, особливо же боятся нашего штыка. Наступай на него! Пуля — мимо. Подойди к нему — он побежит. Пехота — коли! Кавалерия — руби и топчи!.. Тридцать лет моей службы и тридцать лет, как я врагов побеждаю через вашу храбрость! Я всегда с вами и вы — со мной!»
Однако тут пришло известие, что Минск уже занят корпусом Даву, и Багратиону не оставалось ничего иного, как еще раз переменить направление движения и идти к Бобруйску. Не успела 2-я армия пройти и двадцати верст, как из Главной квартиры поступил приказ, подписанный самим царем, проследовать через Новогрудок и затем атаковать Минск.
