Читаем без скачивания Меч и ятаган - Саймон Скэрроу

— Ты так же свято уверена в нашей привязанности друг к другу, как в своей вере?

— Безусловно.

— Тогда скажи, на чем она, эта твоя вера, основана? Какое у тебя есть доказательство, что Бог действительно существует? Он что, когда-нибудь тебе являлся? Скажи как на духу.

— Нет, не являлся.

— Вот и мне тоже, — вздохнул Томас. — И никому другому. Тем не менее нам вменяется в него верить — слепо, под страхом сожжения за ересь.

Мария с лицом, исполненным тревоги и боли, взяла его за руку:

— Зачем ты так говоришь, Томас? Почему желаешь, чтобы я усомнилась в своей вере? Скажи мне.

— Мария, если ты веришь, что этот мир существует по прихоти Бога, которого ты никогда не видела; что есть некий божественный промысел во всем этом умерщвлении хороших людей и невинных агнцев — без всякого, заметь, на то основания, — то как я могу поверить, что твоя любовь ко мне хотя бы чуть правдивее твоей веры?

— Потому что я ее знаю, я чувствую ее здесь, в этом месте! — Она прижала ладонь к груди. — И для меня она достоверна так же, как моя плоть и кровь, что во мне течет.

Ее глаза блестели убежденностью. Израненный пейзаж вокруг Сент-Анджело ужался вдруг до размеров пятачка, где находились лишь они вдвоем.

— Чего еще ты от меня хочешь? — бросила ему Мария. — Что еще я могу сказать? Ты, наверное, сомневаешься в своих чувствах ко мне?

— Ничуть и никогда, — без колебания ответил Томас. — Просто я изменился. Я загубленный человек и не хочу, не могу допустить, чтобы в своей привязанности ко мне ты держала хотя бы крупицу жалости. Или чтобы ты приняла меня сейчас, а затем всю жизнь — уж сколько нам ее осталось — казнилась сожалением об этом.

Взгляд Марии сделался холоден.

— Ты считаешь меня непостоянной, Томас. Жестокий упрек тому, кто столько лет думал о тебе с любовью.

— Не настолько, чтобы по доброй воле стать женой другого.

Прозвучало жестко и насмешливо, о чем Томас тотчас пожалел.

— А что мне, по-твоему, оставалось делать? Умереть от голода в канаве? Запереться на всю оставшуюся жизнь в монастыре? У меня не было оснований полагать, что ты когда-нибудь ко мне возвратишься. Да ты и не собирался этого делать. Сюда ты явился лишь по свистку своего хозяина, никак не раньше.

Насчет собачьей преданности ла Валетту сказано было сильно, но метко. Томас нахмурился и вместе с тем ощутил весомость вины, вызванной этим упреком. Порыв ветра бросил на лицо Марии прядку волос, которую она сердитым движением отвела. Застучали первые капли дождя. Томас взял Марию за руку и повел в укрытие караульного помещения — точнее, сводчатой ниши с прорезью выходящей на бухту бойницы. Дождь начал набирать силу. Места в караульной было всего ничего, а сиденьем там служил каменный карнизик, заменяющий скамейку. Приходилось стоять бок о бок, слегка соприкасаясь руками. Ощутив, что Мария как-то странно подрагивает, Томас обернулся и увидел, что она плачет. Грудь пронзило чувство вины, и он протянул руку в попытке бережно утереть Марии со щеки слезу.

— Прошу тебя, не плачь.

Женщина сердито сверкнула глазами, губы ее тряслись.

— А что? — с вызовом, сквозь слезы выдавила она. — Разбил мне сердце, и еще говорит, чтобы я об этом не горевала?

— Я не… — Томас покачал головой. — Я имел в виду…

Он подался вперед и поцеловал ее — неуклюже, к тому же Мария инстинктивно отпрянула. Но быстро опомнилась: нежно обвила его за плечи, приникла и поцеловала. Секунду глаза у нее были открыты, но, припав к нему, она их прикрыла, и губы их слились в упоительном поцелуе, отчего по телу у Томаса волной разлилось блаженство. Стены караульной трепетно осветила молния, а буквально следом сквозь завесу туч ударил гром, да так, что оба вздрогнули и, чуть отстранившись, ошарашенно переглянулись. Томас вдруг нервно рассмеялся.

— Что такое? — насторожилась Мария. — Что тебя так веселит?

— Да так, ничего… Какой же я все-таки глупец. Дуралей старый. — Подавшись вперед, он снова ее поцеловал. — Еще неизвестно, сколько времени нам отпущено, а я и его теряю понапрасну, как какой-нибудь неоперившийся юнец.

Дождь лил не переставая больше часа, звонко стуча по плитняку. Иногда его шум прерывали сполохи молний и громовые раскаты, которые заглушали пальбу турецких пушек. Впервые за несколько месяцев воздух сделался ощутимо прохладным — настолько, что при объятиях Томас с Марией чуть подрагивали. Вдвоем они уместились на каменном сиденье караулки и негромко разговаривали — о годах, прошедших после расставания, и о том, что было прежде, когда они еще были вместе. Спустя какое-то время отчуждение между ними развеялось, и Томас уютно умостил здоровую щеку у Марии на голове, вдыхая аромат ее волос. Наконец ветер постепенно пошел на убыль, ливень прекратился, и в прогалины меж туч на крыши уцелевших домов и полуразрушенные городские стены брызнуло оранжевое солнце. Мария подняла голову и тихонько втянула ноздрями воздух.

— В чем дело? — полюбопытствовал Томас.

— Дух войны как будто растворился. На время.

Баррет улыбнулся. Мария была права: вездесущий запах гари и жженого пороха, смрад разлагающихся тел — все это куда-то ушло. Он всей грудью вдохнул не отравленный прогорклостью воздух, и словно лучик надежды блеснул сквозь безоглядную унылость пейзажа.

Наверху лестницы форта появился солдат. Мельком оглядев омытый дождем мир, он улыбнулся каким-то своим мыслям. А затем увидел в караулке сидельцев и заспешил прямехонько к ним.

Чуть не поскользнувшись на влажно блестящем плитняке, он остановился у проема и почтительно склонил голову.

— Сэр Томас Баррет?

— Он самый.

— Меня послал за вами Великий магистр. Он выражает радость по поводу вашей частичной поправки и желает видеть вас у себя. Нынче же. В смысле, сейчас. На предмет возобновления ваших обязанностей.

— Поправки? — поднял бровь Томас.

— Как возобновления? Что за глупости? — напустилась на посланца Мария. — Вы что, не видите, что сэр Томас едва держится на ногах? Ему нужны покой и время, чтобы хоть мало-мальски набраться сил.

— У нас, госпожа, каждый человек на счету, — отвечал солдат. — В том числе и легкораненые. Если они могут ходить, значит, уже годны в дело.

Мария хотела что-то возразить, но Томас пальцами аккуратно притронулся к ее губам.

— В бой? Охотно, — повернулся он к солдату. — Как говорится, чем могу. Где сейчас Великий магистр?

— У себя на боевом посту, сэр.

Томас указал на свою до плеча перемотанную левую руку.

— Я тут немножко выпал из жизни… Так где, ты говоришь, у него нынче пост?

— Они теперь с офицерами заседают на главной площади, в купеческой гильдии. Я сейчас как раз туда возвращаюсь. Могу показать дорогу.

— Благодарю.

Пальцы Марии сомкнулись на руке рыцаря.

— Оставайся здесь, Томас, — с мукой на лице произнесла она. — Со мной. Прошу тебя… Умоляю.

Аккуратно высвободившись, он ласково улыбнулся.

— Я вернусь. Вернусь и найду тебя сразу же, как только появится возможность.

Солдат уже шел ко входу на лестницу. Томас направился следом, силой заставляя себя не оборачиваться.

Вдвоем они вышли из изрытых выщербинами стен Сент-Анджело и двинулись через Биргу. Целых строений в городе почти не осталось. Повсюду громоздились горы кирпича и плитки; обугленные остовы зданий выдавали места, где османские обстрелы вызвали пожар. Временами над головой со стонущим воем пролетали ядра, с грохотом взметая своими попаданиями вихри пыли и груды обломков. В городе предпринимались усилия по расчистке срединной части улиц, но, видимо, масштаб разрушений стал со временем превосходить число защитников. Несколько раз на пути пришлось перебираться через завалы кирпичей и торчащие скелеты стропил.

Удивительно, но многие из горожан, пренебрегая опасностью обстрелов, прочесывали руины рухнувших строений, приостанавливаясь лишь при звуке близящегося ядра, и приседали за ближайшим выступом, пока угроза не минует. На пути следования солдата с Томасом провожали настороженными взглядами вялые, изможденные лица. Обтянутые скулы, выпирающие ключицы.

— Падальщики, так мы их называем, — пояснил солдат. — Ищут, чем бы подкормиться или поживиться. Великий магистр издал указ, запрещающий мародерство, но только нет уже на улицах ни стражи, ни солдат, чтобы обеспечивать его соблюдение. Кроме того, люди оголодали, и указ им уже не указ.

— Что, в городе голод?

— Три дня назад рацион опять урезали, — кивнул служивый. — Сидят на четверти того, что получали в начале осады. Если такое продлится, то скоро бедняги начнут падать на ходу.

— Чем же они бодрятся? Ну, в смысле, поддерживают свой дух?

— Мальтийцы-то? Да они сами по себе народ упрямый, — высказал мнение солдат. — Ни слова о сдаче или даже попытке обсудить какие-нибудь там условия. Готовы идти за нашим доблестным стариком до конца. А что: воюет он с ними плечом к плечу, делит все тяготы и опасности; даже есть позволяет себе только то и ровно столько, сколько едят все. Так что он у них герой… Ну вот, сэр, пришли.