— Вы любили Людовика XVI? — прошептал Талейран, стоя позади нее. — Удивительно…
— Я знаю, многие были очарованы королевой. Но он был так добр…
Больше она не произнесла ни слова, боясь оказаться во власти воспоминаний, о которых тщилась забыть: о своем замужестве в Версале, когда король, почти единственный из всего двора, выказал внимание и любезность девушке не очень знатного бретонского рода, приехавшей из провинции на свадьбу с одним из самых видных придворных, носившим к тому же громкое бретонское имя.
Положив цветы и помолившись, она поднялась с колен и обернулась к Талейрану:
— Не скажете ли мне теперь, месье, с какой целью вы пригласили меня сюда?
Тон был любезным, но твердым, а в глазах Лауры пробежал холодок. Инстинкт подсказывал ей, что этот сорокалетний человек, обладавший бесспорно тонкой интуицией, глубоким умом, внутренней силой, способной возвести его на недосягаемые вершины, именно в силу этих же достоинств вполне мог представлять собой опасность — так под гладким, голубым и невинным покровом воды скрываются глубокие омуты. Он не ответил сразу, а окинул ее довольно бесцеремонным оценивающим взглядом, который смягчил улыбкой.
— Если бы на вашем месте была другая, я бы сказал: с целью встретиться с красивой женщиной, об очаровании которой я давно наслышан…
— Ну так что вы скажете мне? — настаивала она, уже не скрывая нетерпения.
— Что мне нужно было увидеть, что вы собой представляете, а?
Он часто употреблял в своей речи это междометие, чтобы, с одной стороны, сбить собеседника с толку, а с другой — выиграть время на размышление. Но, поскольку Лаура по-прежнему хмурила брови, все-таки объяснил:
— Вам доверена государственная тайна, а значит, вы смертны. И мне кажется, что для смертницы вы держитесь неплохо…
— А должна была бы раскиснуть?
— Вы прожили четыре года взаперти в старом швейцарском замке рядом с несчастной, на чью голову свалилось столько ударов судьбы. Бедное создание, ведь у нее ничего не осталось…
— Позвольте с вами не согласиться! Эта «несчастная» — принцесса, и какими бы эпитетами вы ее ни наградили, они ничего не изменят, и в ее жилах по-прежнему будет течь королевская кровь. Вышло так, что я полюбила это «бедное создание», у которого действительно все отняли. Сначала другие, потом вы сами, вырвав у нее ребенка, благодаря которому она наконец ожила…
— Ах, так вот как представляется вам вся эта история? А я надеялся хоть на каплю благодарности. Если бы не я, ее бы уже давно заперли в венском сумасшедшем доме, в палате для буйных, и, возможно, она бы уже была в смирительной рубашке! Мне представляется, что я принес гораздо больше пользы…
— Это еще надо доказать. Кто такой этот Леонард Ван дер Вальк, которому мне пришлось ее доверить? Внешне он похож на настоящего дворянина, но я по опыту знаю, что внешность бывает обманчива и под благородным ликом может скрываться мерзавец.
— Он во всех отношениях замечательный человек и, кстати, даже как будто не из нашей эпохи… этакий «боевой меч», выкованный на огне страданий. У него в сердце такая рана, что любой другой, не столь сильный духом, подумывал бы о самоубийстве, чтобы освободиться от нечеловеческих мук. А он предпочел и свое имя, и состояние, а ведь он очень богат, принести в жертву борьбе за спасение несчастных. Добавлю, что он был знаком с королевским семейством еще до революции, а потом, переодетый, сумел увидеться с Ее Высочеством в Тампле. Так что, по моему мнению, лучшего претендента для защиты дамы, на долю которой выпало такое количество бед, и не найти. И перестаньте тревожиться из-за своей принцессы: она в самых лучших руках. Лучше расскажите мне о девочке! Она с вами?
— Она со мной, и если бы я не мучилась угрызениями совести из-за того, что она не может видеть свою мать, то могла бы сказать, что счастлива видеть ее подле себя. Но я все-таки не понимаю: зачем нужно было их разлучать?
— Потому что, будь они вместе, их бы довольно быстро нашли и, скорее всего, убили. Вы, полагаю, повезете ребенка в Бретань?
— Да, и хотела бы взять с собой и мадам… Он нетерпеливо отмахнулся:
— Не заставляйте меня сомневаться в вашем уме! Ведь я только что объяснил вам, почему это невозможно. Самое лучшее, если между ними будет пролегать пол-Европы…
— Сейчас да, соглашусь, что это разумно, ну а в будущем? Через… Ну, не знаю, через несколько месяцев… или лет… Я обещала ей, что она будет вместе со своим ребенком!
— Легкомысленное обещание, мадам! Дайте мне слово: не пытайтесь, пожалуйста, способствовать этому воссоединению, предварительно меня не уведомив! К тому же совершенно непонятно, как это возможно сделать: даже я сам не знаю, куда Ван дер Вальк увез… Софию Ботта!
— О, только не это имя! Она его терпеть не могла…
— Неважно. В мире появилась герцогиня Ангулемская, и только ее и должен видеть народ! Но даже если мне станет известно, где находится резиденция, в которой расположились «граф Вавель де Версэ» с его подопечной, то вам я все равно ничего не расскажу. А теперь дайте мне слово!
Это было сказано таким жестким тоном, что Лаура даже вздрогнула. В тоне слышалась не просьба, а приказ, и она тут же взбунтовалась:
— По каком праву вы требуете, чтобы я дала вам слово? Ведь вы же требуете, не правда ли? И именно за этим вы вызвали меня сюда, хотя было бы значительно проще встретиться в другом месте. Вы хотите, чтобы я чувствовала себя связанной по рукам и ногам, дав клятву на могиле моих королей!
— Возможно… и, кстати, здесь покоятся не только они. Еще и Шарлотта Корде[83], Дюбарри[84], жирондисты, швейцарцы, расстрелянные в Тюильри… Но вы правы: мне нужна была некая торжественность, официальность, чтобы почувствовать, что я в ладу с самим собой. Настали трудные времена. Директории скоро конец. Восходит новая звезда, которая изменит традиционный ход истории и заставит забыть о королях… Я хочу следовать за этой звездой, не опасаясь, что всплывут секреты, таящиеся в чьих-то головах. А тот секрет, которым владеем мы с вами, один из самых страшных, а?
— Так зачем в таком случае вы вмешались в это дело? Зачем вы приняли эстафету от Бенезеша? Он, по крайней мере, действовал из сочувствия и верности идеалам. А вы ведь даже не роялист!
— Нет, и никогда им не был. Я хочу стать государственным деятелем, а у государства никогда не было убеждений. Государству нужно уметь манипулировать большими и малыми секретами, чтобы сохранять власть над людьми, мужчинами и… женщинами. Но и я не чужд, как вы изволили выразиться, сочувствия: такие чудовищные страдания, несчастья не могут оставить меня равнодушным. Именно по этой причине я все и устроил, желая спасти Марию-Терезию от сумасшедшего дома и от кинжала убийц. Но не требуйте от меня большего! — поспешил он добавить, видя, что Лаура уже открыла рот для новой, как было очевидно, обличительной речи. — Там, где я намереваюсь быть, мне понадобятся свободные руки и голова. Так как насчет вашего слова?
