Римпочен прислушивался к угасавшему звону, который долго не таял под каменными сводами, и думал, думал о бедах злополучной своей деревеньки. Он вспоминал опустошительные набеги голоков, беспощадных китайцев, помешанного Памзана с искалеченными руками, скорбных односельчан и маленький монастырь на скале, с которой ламы выпускают на ветер красных коников счастья.
– О чем же ты просишь? – Отшельник отпустил руку Римпочена. – Жизнь – это всегда страдание. Источник ваших мучений один: желание. Чтобы не страдать, надо от него отрешиться, надо не жить. – Он потянулся за хурдэ, молитвенной мельницей, и раскрутил ее. – Разве поблизости от вашей деревни нет монастыря?
Тихо жужжал серебряный барабан мельницы, приводя в движение сотни заложенных в ней заклинаний.
Римпочен хотел объяснить сричжангу, что монастырь у них есть и каждая семья отдает туда самого смышленого мальчика. Но кто-то ведь должен и в миру трудиться: носить добрым ламам рис и цзамбу, овощи и молоко, собирать аргал для печек и таскать воду. Он хотел сказать, что они бы давно покинули деревню, если бы не монастырь на каменной круче, где нет ни воды, ни травинки, но только закрыл глаза и уронил голову на грудь. От голода его опять стало мутить. Он беззвучно пошевелил губами и все вдруг забыл: потерял сознание или же просто заснул.
Когда он очнулся, перед ним стояла чашка риса, в которой таял шарик жирного буйволиного масла, и кружка горячего подсоленного чая. Отшельник сидел все в том же положении и вертел хурдэ.
– Как вы слабы! – неприязненно заметил он. – Ваши тела так и корчатся от всевозможных желаний. Ты не ел каких-нибудь три-четыре дня и уже впадаешь в забытье. Не привязывайтесь сердцем к вашим детям, не копите добро и не сожалейте о нем, когда придут ваши притеснители. Научитесь видеть в них благодетелей, которые освобождают вас от желаний, отравляющих бытие. Другого не дано, но разве можете вы следовать по пути спасения? Вы слишком слабы.
– Ты прав, учитель. – Римпочен ел, сдерживая отчаянную дрожь в руках.
– Мы слишком для этого слабы. Нет ли возможности умилостивить ваших врагов?
– Умилостивить врагов? Китайцы жестоки и корыстолюбивы. Смягчить их нельзя, но можно купить. У вас в деревне наберется пятьсот или даже тысяча ланов, чтобы заплатить амбаню?
– Откуда нам взять столько серебра, учитель? – Не отрываясь от чашки, Римпочен сокрушенно покачал головой. – Мы бедные люди.
– Богатство не в серебре, глупец. Вы бедные потому, что не разучились желать. Вы духом бедны.
– У меня только одно-единственное желание, учитель, – Римпочен вылизал чашку и молитвенно сложил руки, – помочь землякам. Это все, что мне хочется.
– Демон Мара застилает тебе глаза? – Сричжанг по-прежнему говорил, не разжимая губ. Его скрипучий размеренный голос долетал до Римпочена как бы с разных сторон. – Одно желание неизбежно влечет за собой другое, часто противоречивое и разрушительное. Это порочный губительный круг, из которого нет выхода.
– Пощади нас, учитель! – взмолился Римпочен.
– Тебе не дано знать последствий вмешательства в предопределенный порядок вещей. Я же, которому открыты концы и начала, вижу, как одно заблуждение цепляется за другое. Где же мне нарушить течение неизбежности? В каком месте сделать попытку остановить то, чему все равно предстоит неизбежно свершиться? Нет, я не могу ухудшить свою карму такой ответственностью. – Сричжанг оставил хурдэ и отпил немного из железной чаши с настоем мухоморов. Стеклянистый блеск его желтых белков усилился, а зрачки расширились настолько, что поглотили радужку. – Возьми свое серебро, накорпа[130], и уходи.
– Как же я вернусь домой? Земляки совсем отчаются. – Римпочен поежился под пристальным полубезумным взглядом отшельника.
– А ты и не вернешься. Погибнешь в пути.
Римпочен вздрогнул, и странное убаюкивающее спокойствие снизошло на него. Может быть, впервые в жизни он перестал бояться.
Окинув взглядом пещеру, он увидел высеченную в скале многорукую фигуру Хэваджры, имя которого не произносят. У ног Темного Властелина лежали зеленый барабанчик – дамару, связка сухой золотистой травы и ярко раскрашенный бубен. Разглядев на нем круторогих баранов, луну и зубастых духов, Римпочен догадался, что, несмотря на красную камилавку сакьяской секты, сричжанг привержен еще и к древнему черношапочному шаманству бон-по. Встреча с таким дугпой[131] всегда опасна, даже если тот и соглашается помочь. Сейчас он напророчил ему, Римпочену, гибель. Что ж, можно и умереть. Авось в последующем рождении вечный строитель возведет для него более счастливый дом. Хорошо бы ему возродиться богатым купцом, который следует по жизни великим шелковым путем. Римпочен поклонился и попятился к выходу.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
– Возьми свои деньги, – приказал отшельник.
Староста послушно наклонился, поднял гирьку и завернул ее в шелковый платок. Где ему, простому крестьянину, было понять могущественного колдуна? С раннего детства он только и знал, что работать и повиноваться.
Его научили почитать будд и юдамов, лам[132] и князей, солдат и отшельников. Он отдавал им все, что дарила скупая, обильно политая потом земля, и благодарил, когда они брали. А брали почти всегда. Князь и солдаты требовали еще и еще, боги равнодушно принимали подношение и молчали, ламы вели себя, как боги. Но случалось, что ламы отвергали дары. Иногда, чтобы накормить голодных, даже раздавали посвященные буддам жертвы. Не оттого ли Шакьямуни вознес их превыше всего, поставил над самими богами.
Получив назад серебро, он принялся униженно благодарить отшельника за щедрость. Но страх навсегда оставил его сердце. Кроткий, почтительный и суеверный крестьянин отныне никого и ничего не боялся. Он готовил себя к великому празднику перерождения. Как знать, может быть, и ему суждено когда-нибудь сделаться мудрецом, перед которым открыты концы и начала, кому дано вязать и разрешать?
– Больше тебе ничего не нужно? – спросил сричжанг.
– Ты приоткрыл передо мной ненаписанную страницу, добрый учитель. Чего мне еще желать? – Римпочен задумался. – Не оставляй нашу деревню, – попросил он. – А если подвернется случай, пошли землякам мудрый совет.
– Случай никогда не подворачивается. – В руке отшельника опять зажужжало хурдэ, вознося в небеса миллионы непроизнесенных мани. – Потому что случайностей не бывает.
– Тебе лучше знать, учитель.
– Но предопределение можно изменить, если кто-то согласится осложнить свою карму ответственностью. Ты согласишься, староста?
– Как прикажешь, мудрый.
– Я никогда не приказываю и ни о чем не прошу. Делай как знаешь. Если берешь на себя ответственность, не доискиваясь до ее сути, которую все равно невозможно постичь, я помогу вам.
– Хорошо, учитель. – Римпочен опустился на колени. – Беру.
– Да будет земля свидетелем, – пробормотал отшельник, опуская на холодный камень пещеры средний палец правой руки. – Клянись.
– Клянусь! – Римпочен последовал его примеру.
– Я трижды приду к тебе на помощь, – пообещал сричжанг, вынимая из уха золотой алун[133] с камнем, который налился в пыльных световых струях вишневой густотой. – Возьми себе. Когда вернешься на родину, позовешь.
– Я вернусь?
– Теперь вернешься. – Жестокие блики промелькнули в расширенных зрачках отшельника. – Но будь осмотрителен. Отныне ты и только ты отвечаешь за все последствия своих желаний…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Обратный путь Римпочен проделал словно во сне. Он позабыл про то, как покинул пещеру, как заблудился в Роще Радости и вышел к реке. Трудные перевалы мгновенно ускользали из памяти, едва он, закончив восхождение, бросал благодарственный камень в обо. Он даже не помнил, где и когда купил пару яков, навьюченных тюками с провизией. И лишь теперь, когда до деревни осталось рукой подать, Римпочен, пробудившись от странного оцепенения, удивленно оглядывался вокруг. Он действительно возвратился! Вот знакомая в ржавых железистых разводах скала, похожая на черепаху, вот родник и сбегающий в пропасть ручей! На дне ее, кажется, валялся выбеленный скелет яка, над которым многие месяцы кружил гриф. Так и есть! Белые полукольца ребер лежат на том же месте. Правда, их порядком завалило щебнем, но старый гриф тут как тут и, ожидая добычи, купается в восходящих потоках.
