И мне надо знать, сэр Ричард, какие будут ваши распоряжения на случай, если вы падете в разгар боя.
Бэмброу повернулся к остальным.
— Если этому суждено случится, славные господа, я желаю, чтобы командование принял мой оруженосец Крокварт.
Последовала пауза: рыцари с досадой переглянулись. Молчание нарушил Ноулз:
— Я выполню вашу волю, Ричард, хотя, конечно, нам, рыцарям, обидно служить под началом оруженосца. Впрочем, теперь нельзя ссориться, на это нет времени; к тому же я слышал, что Крокварт — человек достойный и храбрый. И я клянусь спасением души, что, если вы падете, признаю его своим командиром.
— И я тоже, Ричард, — присоединился Кэлвели.
— И я! — воскликнул Белфорд. — Послушайте-ка, там какая-то музыка! А вон за деревьями их знамена!
Все обернулись, опираясь на короткие копья, и молча уставились на жосленцев, выходивших из лесу и направлявшихся к дубу. Первыми на опушке показались три герольда в плащах с бретонским горностаем. Они громко трубили в серебряные трубы. За ними на белой лошади ехал человек исполинского роста со знаменем Жослена в руках — девятью золотыми бизантами[60] на пурпурном поле. Потом появились воины. Они ехали по двое в ряд, пятнадцать рыцарей и пятнадцать оруженосцев, каждый со своим знаменем. Позади на носилках несли престарелого священнослужителя, епископа Реннского; в руках он держал святые дары и елей, чтобы дать умирающим последнюю помощь и утешение матери-церкви. Замыкала процессию огромная толпа мужчин и женщин из Жослена, Гегона и Эллеона и весь гарнизон крепости, безоружный, как и англичане. Голова французской колонны достигла луговины, а хвост только-только показался из леса; когда конец подтянулся, воины спешились и привязали коней к кольям на дальнем конце поля; за этой линией подняли знамя, и люди начали строиться, пока не заслонили всю опушку, где плотной стеной стояли зрители.
Англичане внимательно рассматривали геральдические знаки противника: трепещущие знамена и роскошные плащи говорили на языке, который любой из них легко понимал. Впереди было знамя Бомануара — лазоревое с серебряными поясами. На втором знамени, которое держал в руках маленький паж, был начертан его девиз: «J'ayme qui m'ayme»[61].
— А чей это щит позади него — серебряный с пурпурными каплями? — спросил Найджел.
— Его оруженосца Гийома де Монтобана, — ответил Кэлвели. — А там вон молодой лев Рошфора и серебряный крест силача Дюбуа. Лучших противников и желать нельзя. Глядите, вон лазоревые кольца молодого Тинтиньяка, который в прошлый праздник урожая убил моего оруженосца Хьюберта. И да поможет мне святой Георгий, сегодня еще дотемна я ему отомщу.
— Клянусь всеми тремя германскими королями[62], — буркнул Крокварт, — сегодня нам придется напрячь все силы: я никогда не видывал, чтобы противник собрал столько отличных солдат. Вон тот — это Ив Шерюэль, бретонцы прозвали его Железным; а там — Каро де Бодега, с ним я тоже не раз дрался, у него на пурпурном щите три горностаевых круга. А вон — левша Ален де Каранэ. Помните, он наносит удар с той стороны, что не прикрыта щитом.
— А вон тот невысокий крепкий воин, — спросил Найджел, — у него щит черный с серебром? Клянусь святым Павлом, он, кажется, человек достойный, и сразиться с ним почетно: ростом он, правда, не вышел, зато в плечах косая сажень.
— Это сеньор Робер Рагенель, — отозвался Кэлвели, который уже давно служил в Бретани и хорошо знал бретонцев. — Говорят, он может унести на плечах лошадь. Особенно берегитесь ударов его стальной булавы: нет еще такой брони, что их выдержит. А вот и добрый Бомануар, значит, пора начинать.
Бретонский военачальник уже выстроил своих бойцов в одну шеренгу напротив англичан и теперь, выехав вперед, пожимал руку Бэмброу.
— Клянусь святым Кадоком, Ричард, какая радостная встреча! — воскликнул он. — Мы отлично придумали, как развлечься, не нарушая перемирия.
— Да, Робер, — ответил Бэмброу, — и мы вам очень признательны: я вижу, вы постарались выставить против нас достойных противников. И уж конечно, если всем суждено погибнуть, мало какие бретонские благородные дома не будут в трауре.
— Нет, среди нас нет никого из высокопоставленных бретонцев. Никто из Блуа, Леонов, Роганов или Конанов не принимает участия в сегодняшнем сраженье. Но все же мы — люди благородной крови, имеем гербы и готовы жертвовать жизнью ради наших прекрасных дам и из любви к благородным обычаям рыцарства. А теперь, Ричард, на каких условиях вы желали бы сегодня драться?
— До тех пор, пока одна из сторон больше не выдержит. Ведь так редко бывает, чтобы собралось столько отважных воинов, вот нам и пристало узнать друг друга получше.
— То, что вы говорите, Ричард, справедливо и благородно. Так мы и поступим. А в остальном, едва герольд возвестит о начале боя, каждый сражается, как ему угодно. Если же в схватку вмешается кто-либо со стороны, его тут же повесят на этом дубе.
Бомануар отсалютовал, опустил забрало и вернулся к своим. Французские поединщики пестрой, блестящей линией стояли, преклонив колена, перед старым епископом, который благословлял их на подвиги.
Герольды сделали круг по лугу, предупреждая зрителей. Потом остановились возле двух отрядов воинов, которые теперь выстроились друг против друга в две длинные шеренги, разделенные пятьюдестью ярдами травы. Забрала уже были опущены, и каждый воин с головы до ног был закован в металл: немногие — в рядную медь, большинство — в сверкающую сталь; лишь в темной глубине шлемов мрачным огнем горели суровые глаза. С минуту противники стояли, слегка пригнувшись и буравя друг друга взглядами.
Потом с громким «Allez!»[63] герольд опустил поднятую руку, и обе шеренги, приволакивая ноги, быстро, насколько позволяли тяжелые доспехи, устремились навстречу друг другу. Когда они сошлись на самой середине поля, раздался оглушительный грохот и звон металла, как будто шесть десятков кузнецов разом ударили по наковальням. И тут же неистово завопили и заорали зрители, одни подбадривая англичан, другие — французов. Крики все усиливались и наконец заглушили даже шум битвы.
Противники так рьяно рвались в бой, что не прошло и нескольких минут, как на поле все перемешалось, стройные шеренги сражающихся сбились в одну неистовую грохочущую толпу, где каждый кидался из стороны в сторону, сшибался то с одним, то с другим, перед кем-то отступал, кого-то теснил сам, наносил удары, уклонялся от ответных, и все это с единственной целью — разить копьем или топором всякого, кого увидит сквозь узкую прорезь забрала.
