При виде сей близкой смерти, Славенский князь лишился всей своей бодрости и столько лишь сохранил в себе мужества, чтобы предать безбоязненно душу свою богам. Напротив чего Карачун, имевший тогда вид гнуснейшего и ужаснейшего страшилища, возрадовался и восплескал своей победе и, в пущее посрамление Светлосану, приняв на себя точный свой вид и приказав скрыться всем следовавшим за ним чудовищам, погнался один с саблею за Богославовым сыном, чтоб иметь лютое удовольствие умертвить его самому во время его падения и мертвого уже низринуть в приготовленную сему князю пропасть.
Он догнал его вскоре, крича ему и ругаяся:
— Постой, любимец бессмертных! Постой и восприими от меня достойное награждение за свою дерзость!
Но разгневанные боги лютостью сего злодея обратили самому ему во зло его надменность. Ибо, где ни взявшись, превеликий крылатый змей, держащий во рте своем предлинный каменный нож, подхватил летящего Светлосана к себе на спину и тем самого его привел в состояние напасть на Карачуна. Князь, видя к себе толь явную божескую помощь, выхватил нож из змеиной пасти и, не упуская нимало времени, напал на своего злодея, не ожидавшего отнюдь сего нападения, и, вонзив ему оный нож в грудь, поверг его мертва.
По сем его храбром деянии вострепетала вся земля; гром, тьма молний, вихрь и сгущенный мрак возмутили всю природу и не оставили нигде ни малого света и спокойства. Устрашенный внезапностью сей бури Светлосан не знал, что о том помыслить и что начать, как вдруг, по недолгом продолжении сего нестроения, увидел себя на пространной и испещренной благоуханными цветами долине и подле себя зятя своего Вельдюзя. Он обомлел от радости при виде столь любезного человека; несказанное восхищение объяло его душу; он бросился к нему в объятья и от радости насилу мог промолвить слово. Вельдюзь равномерно объят был чувствием в рассуждении его и не мог порядочно изъяснить ему своих мыслей в первом движении своего восторга. Наконец, облобызав друг друга и изъявив все ласки дружбы и родства, сели они потом на траву, чтоб удовольствовать себя взаимно рассказанием своих приключений. Сперва Светлосан уведомил о своих похождениях, а потом начал рассказывать Вельдюзь свои приключения следующим порядком, объявив вкратце о том, о чем уже ведал его шурин.
Приключения Вельдюзевы
Когда лютый Карачун, — говорил он, — обманув бедного Видостана под образом китайца, похитил его из замка, тогда я и все его придворные, искав его повсюду тщетно так, как и мнимого богдыханова сына, не знали, что о том и заключить, как вдруг увидели на полу в зале, в которую тогда все мы собралися, начертанное золотыми буквами имя Карачуново. При виде сего все мы возгласили сие проклятое имя и не сомневались уже более, чтоб не им был похищен великодушный наш Видостан. К горести, объявшей тогда наши сердца, присовокупился страх и опасность, чтоб и нам самим не попасть под власть сего ужасного чародея. Чего ради положили мы все совокупно, чтоб не выходить вон из замка, пока не узнаем чего о Видостане, ибо мы уверены были, что в замке нам Карачун ничего не сделает, по причине завороженного Видостанова кабинета. Но, однако ж, безопасность моя в сем случае была мне бесполезна, как ты теперь сам услышишь.
Спустя две недели по похищении Видостановом, соскучился я сидеть в комнатах и вздумал прогуляться в саду, что я и учинил той же минуты, не объявив о том никому из придворных. Это случилось под вечер. Благорастворенность воздуха и прельщающие предметы Видостанова сада произвели во мне приятную задумчивость, в которой будучи, ходил я очень долго и наконец был из нее исторгнут приятным пением колибри. Я оглянулся туда, откуда слышал ее голос, и увидел, что она сидела от меня недалеко на земле. Вид ее столько мне прелестен показался, что я вознамерился ее поймать, чего ради и пошел за нею, чтоб, исплоша, ее схватить. Но чем ближе я к ней подходил, тем больше она от меня отдалялась, перепрыгивая вперед помаленьку. Напоследок дошел я с нею до стены сада, разделяющей его с полем; птичка вскочила на стену и запела, а я между тем, подкравшись потихоньку, схватил ее за хвост. Но лишь только сие учинил, как с превеликою силою был ею поднят на воздух и вытащен вон из сада, и малая колибри превратилась в тот же миг в превеликого страуса. Тогда-то, в чрезвычайном моем удивлении и ужасе, познал я, что попался в руки к страшному моему врагу.
И в самом деле это был Карачун. Он принял тотчас любимый свой вид престрашного и прегнусного волота и, схватя меня в преогромные свои руки, поднялся со мною на воздух. Он отомчал меня в минуту весьма далеко от замка и, поравнявшись со мною над каменною горою, сказал мне свирепым голосом:
— Слабый и дерзновенный враг! Неужели ты думал, что Карачун оставит тебя спокойна по претерпении от тебя обиды? Нет, такого подлого чувствования я чужд, и великой моей душе едино мщение пристойно и угодно. Избавитель твой уже наказан, — прибавил он, — а теперь познай и ты в свой ряд действие моего гнева!
Выговоря сие, бросил он меня с воздуха на каменную гору, произнося сии слова:
— Когда уже по власти немилосердых богов не можно мне моих врагов умерщвлять, так по крайней мере превратить в такое гнусное животное, чтоб жизнь твоя в оном была тебе горчее смерти, и пребудь в странном виде до самой моей кончины!
Ад голос его услышал, и боги, за несправедливое мое убиение неповинных князей, на зложелание его соизволили. Я упал на объявленную мною гору и, разбившися почти вдребезги, превратился в скорпию.
Представь себе, любезный мой Светлосан, — продолжал говорить Полотский князь, — какая горесть долженствовала тогда объять мое сердце. Я охотно соглашался в то время умереть, чтоб избавиться токмо от столь гнусного вида, но, не имея силы того исполнить, принужден был повиноваться злому моему року. Чувствуя же, что сами небожители на сие попущают, предприял я повиноваться их воле и по предписанию их помогать несчастным, если взмогу найти к тому случай. И в самом деле недолго я опять искал, ибо, по нескольких днях пресмыкания моего по лесам, набрел я некогда на шайку разбойников, кои, ограбя известного тебе Древлянского князя, привязали его к дереву, и один, наилютейший из них, хотел его застрелить, то я в самое то время ужалил его смертельно в ногу и тем одного наказал за бесчеловечие, а другого избавил от смерти. Сие мое деяние не оставили милосердые боги без награждения: я получил тогда же вид ворона и в сем образе потщился совершенно освободить от смерти Остана, привлекши тебя к нему. Боги не оставили меня и за сие без воздаяния: я превратился в зайца и в сем новом виде имел счастье спасти тебя от львов, растерзавших твоего коня.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
