Читаем без скачивания Приговор - Отохико Кага

Учительница была полна энтузиазма, ученик был прилежен. В первый день я научился держаться на воде, во второй — плавать по-собачьи, через неделю с грехом пополам освоил брасс. Солнце сожгло мне плечи и спину, они были покрыты волдырями, обгоревшая кожа облезала клочьями. Но я ни за что не хотел пропускать наших занятий. Я готов был ходить на пляж каждый день, пока она сама не скажет, что занятий больше не будет. То ли она не замечала, в каком состоянии у меня спина и плечи, то ли замечала, но не придавала значения, во всяком случае, совершенно равнодушная к моим мучениям, она лежала на солнышке и без умолку болтала, причём говорила только о себе. О том, что учится музыке с шести лет, как трудно ей было во время войны, потому что все считали музыку вражеским искусством, что в Дзуси они живут с довоенных времён, и все соседи ей ужасно надоели, что в яйцах она ест только желтки, что её младшему брату, который учится в частном университете в Сибуе, очень нравится, как кормят в университетской столовой, а ей совсем не нравится, что у неё нет никакого желания записываться на курсы для будущих домохозяек — кому нужны всякие там чаи да цветы… И так — до бесконечности. Устав болтать, она говорила: «Пора за дело» — и тащила меня в воду. Очень часто на пляже не оставалось ни души, а мы всё не уходили.

Прошло дней десять, и однажды она сказала: «Давай сегодня переночуем в здешней гостинице, всё равно ведь завтра опять на пляж». Видя, что я смущён, она добавила: «У меня есть деньги, не волнуйся». Это была маленькая гостиница почти на самом берегу моря, возле устья реки, окна выходили на задворки стоящих вдоль пляжа лавок. От реки несло илом, к ночи налетела туча комаров. Москитной сетки в комнате оказалось, только у изголовья лежали две специальные антикомариные курительные палочки и спички. Страдая от вони, комаров и обгоревшей спины, я заключил Мино в объятия.

До начала осени мы много раз встречались в этой гостинице. После праздника Бон, когда число купающихся заметно уменьшилось, мы снимали комнату прямо с утра, занимались любовью, потом вместо ванны купались в море, после чего возвращались в гостиницу и, даже не вытираясь, мокрые, снова валились на кровать. Иногда мы по целым дням не вылезали из постели. Когда я уставал, она кормила меня сырыми яйцами или жареным угрём и снова набрасывалась на меня.

В сентябре, после того как возобновились занятия в университете, я пошёл в студенческий комитет по трудоустройству и устроился репетитором сразу в три места. Во всех трёх местах требовалось давать уроки дважды в неделю, поэтому работал я практически каждый день. Заработанные деньги я тратил на то, чтобы развлекаться с Мино. На суде прокурор говорил: «Именно с того времени подсудимый стал жить беспорядочной жизнью, часто прогуливал лекции, и вообще лентяйничал напропалую…» Но сам я не могу сказать, что после встречи с Мино мой образ жизни так уж переменился. Просто если раньше основным смыслом моего существования был университет, то теперь им стала Мино. Беспорядочной моя жизнь сделалась потому, что я планировал своё время, подлаживаясь под Мино, прогулы же связаны с тем, что я работал репетитором. Я был точно так же прилежен в любви, как и в учёбе, ну просто само прилежание. Так что слово «лентяйничал» ко мне никак не подходит.

На суде многие спрашивали меня, любил ли я Мино Мияваки. Всем без исключения я отвечал: «Любил». Но я отвечал так только потому, что не мог придумать ничего другого, вот и говорил: «Любил». На самом-то деле я и сам не знаю, любил я её или нет. Мне нравились совсем другие женщины, мягкие и скромные, такие, как Кикуно Иинума, а Мино, необузданная, всегда знающая, что она хочет, принадлежала как раз к тому типу, который меня скорее отталкивал. Она приходила в ярость, стоило мне опоздать на свидание минут на пять, сама же опаздывала без зазрения совести. Разговаривали мы только о её родных, её друзьях, это была пустая болтовня, не дававшая ничего ни уму ни сердцу, не то что наши интеллектуальные разговоры с Иинумой. Да и вообще, о ней все в один голос говорили только плохое.

Узнав о наших отношениях, Иинума предупредил меня:

— Ты с ней поосторожнее. Она шлюха и бросается на всех мужчин без разбора. Я-то её хорошо знаю, она ведь подруга моей сестры и часто бывает у нас в доме. Она и ко мне приставала. Я, конечно, живо удрал. Уж если она в кого вопьётся, не отпустит, пока все соки не высосет. Вон и ты в последнее время совсем спал с лица, явное нарушение обмена веществ.

Он назвал мне имена мужчин, которые были её любовниками. Среди них оказался даже один известный пианист. Иинума всегда был для меня непререкаемым авторитетом, именно он приобщил меня к маджонгу и танцам, да и вообще считался человеком бывалым. Но даже если всё, что он говорил мне, было правдой, я не хотел расставаться с Мино. Пусть я был для неё каким угодно по счёту мужчиной, но она-то была моей первой женщиной.

Что меня удивляло, так это поведение матери. До сих пор она совершенно не интересовалась моими делами, а тут стала во всё совать свой нос Действительно, перемены во мне были столь разительны, что они бросились в глаза даже ей. Мне постоянно звонила какая-то женщина, я начал заниматься плаванием, часто не ночевал дома, иногда пропадал на несколько дней, постоянно бегал по ученикам, на лекции ходил от случая к случаю. Мать не стеснялась в выражениях.

— Связался с какой-то потаскухой. Вот подцепишь дурную болезнь, будешь знать. Студент должен думать в первую очередь об учёбе. Если женщина мешает тебе учиться, от неё надо бежать.

Я пытался её переубедить, объяснял, что Мино вовсе никакая не потаскуха, что она учится в консерватории, играет на фортепьяно, её считают способной, что она пожертвовала своим свободным временем, чтобы научить меня плавать, что она человек дела и вообще она замечательная.

— Плаванье — предлог, чтобы тебя заполучить. Для неё это только забава. Небось, смеётся про себя, что ты всё принимаешь всерьёз.

— Но я её люблю. Я хочу на ней жениться.

— Это тебе не шутки, — рассердилась мать. Её лицо перекосилось, она явно лихорадочно подбирала слова, чтобы дать мне должный отпор. Так бывало всегда — она легко поддавалась гневу и только потом начинала подыскивать подходящие аргументы. Когда твой собеседник нервничает, его следует подавить непоколебимой убеждённостью в своей правоте. Наконец ей удалось отыскать подходящие, по её мнению, слова.

— У тебя ещё нос не дорос, чтобы думать о женитьбе. На что ты рассчитываешь жить, ты же студент?

— Уйду из дома. Буду работать. Проживём как-нибудь. Мино может давать уроки музыки.

— Да? Ну, если у тебя всё так прекрасно, то это что, по-твоему?

И она сунула мне под нос несколько бумажек. Это были счета за гостиницу, почти все помеченные недавними числами. Первое время за гостиницу платила Мино, но, когда я начал работать репетитором и у меня появились кое-какие деньжата, я старался везде платить сам. А когда денег не было ни у того ни у другого, мы пользовались гостиницей в долг. Вот теперь и пришли счета.

— Нехорошо с твоей стороны распечатывать адресованные мне письма. Я собирался оплатить эти счета позже.

— Они уже оплачены. — И она показала мне квитанции. Оплачена была ровно половина требуемой суммы, то есть моя доля. — Я заплатила только за тебя. Если ты расстанешься с этой женщиной, можешь деньги не возвращать.

Она слегка улыбнулась, очевидно полагая, что прижала меня к стенке. Эта улыбка показалась мне неестественной: её круглому лицу больше шло гневное или откровенно насмешливое выражение.

Я не передавал Мино сплетен, которые о ней ходили, вёл себя так, будто ничего и не слышал. Лаская её тёплое тело, я весь переполнялся нежностью. Но стоило нам отлепиться друг от друга, как меня начинали мучить сомнения. Я начинал задыхаться от одной мысли, что её обнимал другой мужчина. Однажды ночью, оттолкнув меня, она недовольно сказала:

— Что это с тобой в последнее время? Раньше ты был более пылок.

— Да нет, я по-прежнему без ума от тебя.

Я рывком прижал её к себе и устремился к цели с ещё большей, чем обычно, горячностью. Потом я спросил: «Ты меня любишь? Ты выйдешь за меня замуж?» На первый вопрос она ответила: «Не знаю». На второй — «Может быть, только не сейчас». Я обрадовался, потому что это полностью совпадало с моими собственными планами, но сделал недовольное лицо. И с некоторым нажимом повторил то, что уже говорил матери: «Я люблю тебя. Я хочу, чтобы мы поженились как можно быстрее». Я не лгал, я действительно этого хотел. Откровенно говоря, я не придавал особого значения любви и браку. Но меня забавляла мысль, что всё это — любовь, брак, то есть то, о чём говорят и что делают другие люди, — произойдёт со мной. За свои двадцать лет я ни единого раза не встретился с любовью, в какую можно было бы поверить, не видел ни одной супружеской пары, которую можно было бы назвать идеальной. Но все вокруг постоянно твердили о любви, о браке, как о чём-то само собой разумеющемся. А раз есть слова, значит, где-то ведь должны существовать настоящая любовь и настоящий брак. А раз они существуют, я должен их отыскать. И заполучить. А вдруг Мино может мне в этом помочь? Совершенно не к месту я вспомнил проповедь одного пастора, которую слышал в лицейские годы. «„Царствие Божие — рядом с нами" — по-английски это звучит: „The Kingdom of God is at hand". Всё, что вы желаете, находится у вас под рукой. Но вы, несмотря на то, что у вас уже есть всё, что вам нужно, не жалеете сил на то, чтобы отыскать это где-нибудь в другом месте».