Темнота, столь неожиданно объявшая Замок, казалась давящей и удушающей. Проходя по уже освещенным коридорам, он видел, как тут и там собирались группы людей, всматривающихся в преждевременную ночь. На их лицах было написано выражение удивления и даже страха. Странная прихоть природы, словно черными повязками, укрыла солнце, уже клонившееся к западу, и наполнила атмосферу удушающим напряжением, которое казалось порождением отнюдь не только материальных причин.
Для того чтобы рассеять неожиданно опустившуюся темноту, были зажжены все имеющиеся фонари, светильники, свечи и лампы и использованы все возможные импровизированные отражатели света – стеклянные, жестяные, золотые подносы и тарелки и даже медная посуда, которую тщательно начистили.
Бесчисленные свечи плакали горячими восковыми слезами; их пламя, как крошечные флажки, подрагивало в потоках воздуха, непредсказуемо менявших направление. Тысячи фонарей и ламп как с обнаженными фитилями, так и прикрытые цветными или прозрачными стеклами, горели желтым, фиолетовым, травянисто-зеленым, кроваво-красным и даже сероватым светом. Горменгаст изнутри засиял красками рая – или ада. Эти краски были райскими или адскими в зависимости лишь от того, кто воспринимал их. Один видел адские огни; другой – сияние небесного Иерусалима; третий – радужное сияние перьев серафимов; четвертый – поблескивание чешуи сатаны.
Щуквол, быстро двигавшийся в этом световом калейдоскопе, слышал, как дождь все набирает силу. Он добрался до своего рода перешейка между двумя большими частями внутренних помещений – коридора с аркадой по обеим сторонам и круглыми окнами, сквозь которые была видна внешняя тьма. В трех местах этой крытой и весьма длинной аркады на более или менее равномерных промежутках располагались источники света… Первым из них была очень большая позеленевшая от времени медная лампа с огромным фитилем, толщиной в язык овцы, плавающим в масле. Над фитилем было установлено стеклянное покрытие невероятно уродливой формы, но цвет стекла был поистине великолепен. Сказать, что он был голубовато-фиолетовый – это еще ничего не сказать, ибо как передать словами глубину и богатство этого цвета и ту подводную атмосферу, которая возникала вокруг лампы благодаря этому стеклу?
Два других светильника – один с мрачным красно-фиолетовым, а другой с айсбергово-зеленым стеклом – создавали вокруг себя свою собственную атмосферу, не менее театральную, чем первый. Круглые и, как ни странно, застекленные окна вовсе не казались просто черными дырами в стене. С внешней стороны по этим ничего не выражающим стеклянным глазницам стекали струи дождя, которые, казалось, не двигались, а застыли как струны, натянутые поперек черных кругов, в зависимости от того, свет какой лампы на них попадал, они окрашивались в фиолетово-голубой, красно-фиолетовый или зеленоватый оттенок. Это создавало некий серпантинный эффект, впечатление чего-то ядовитого, экзотического, безжалостного. А можно было и вообразить, что коридор ушел под воду и сквозь окна-иллюминаторы видны проплывающие мимо морские змеи, сопровождаемые рептилиевым шипением дождя.
Тень Щуквола, быстро шагавшего по коридору, то бежала впереди него, словно стремясь первой добраться до точки встречи с телом, которое отбрасывало ее, то следовала за ним, выскакивая из-под ног, бросаясь вдогонку, при этом постоянно меняя свой цвет.
Все это время мысли Щуквола были заняты сестрами-близнецами; он раздумывал над причиной их такого неожиданного для него бунта и над тем, что следует предпринять, чтобы окончательно избавиться от них. Но когда он прошел коридор-перешеек и попал на континент помещений Замка, столь хорошо ему знакомый, он еще более ускорил шаг, с завидной легкостью изгнал из головы все мысли о Коре и Клариссе, ибо перед ним стояло более неотложное дело. И заполнил их Баркентином.
Тень Щуквола взбежала по лестнице, пробежала по лестничной площадке, спустилась на несколько ступеней вниз. Потом несколько шагов она двигалась рядом с телом, которое ее отбрасывало, а затем снова убежала вперед. За следующим поворотом она вскарабкалась на стену, потемнела, выросла до гигантских размеров, уперлась своей головой под потолок. Время от времени черный профиль извивался и расплывался – тень скользила по густым паутинным сетям, застилавшим то в одном, то в другом месте стык стены и потолка.
Затем гигантская тень стала съеживаться, соскользнув со стены, забежала вперед и снова обогнала своего хозяина. Наконец она стала короткой, плотной, уродливой, ужасной. Она вела Щуквола туда, где ее дальнейшее передвижение должно было прекратиться.
Глава тридцать девятая
Баркентин сидел у себя в комнате, подтянув сухую ногу к подбородку. Его волосы, грязные, как паутина, увешанная мухами, безжизненными сухими прядями падали на лицо. Его кожа, такая же грязная и такая же сухая, была испещрена выбоинами и трещинами, как высохший кусок сыра, но посреди этого омертвелого лунного пейзажа сияли два зловещих озера – два злобных слезящихся глаза.
Внизу, под разбитым окном в дальнем конце комнаты, простирались застоялые воды рва.
Баркентин, подтянув колено ссохшейся ноги к лицу, прислонив костыль к спинке плетеного кресла, сцепив руки вокруг колена, набив рот бородой – сидел в такой позе уже больше часа. На столе перед ним было разложено множество раскрытых и нераскрытых книг; то были книги по Ритуалу и прецедентам; тут были справочники, книги шифров и тайных знаний. Но взгляд Баркентина был направлен не на эти книги. Глаза Баркентина, которые сохраняли свое безжалостное выражение несмотря на то, что они невидяще глядели перед собой и поблескивали влагой из иссушенных глазниц, не заметили, а уши не услышали, как кто-то бесшумной тенью вошел в комнату. Тень эта двигалась совершенно беззвучно, она казалась частью воздуха, черным порождением ада, прячущимся за кипами книг – книг всевозможнейших размеров и в разной степени разрушения и разложения. В полутьме на некоторых обложках поблескивали тусклым золотом потертые буквы; тусклый блеск погасал, когда на него надвигалась бесшумная тень.
Но о чем же думал сморщенный, грязный и отвратительный карлик?
А думал он о том, что в жизни Горменгаста, в самом его сердце, в его мозгу, произошли непонятно откуда взявшиеся перемены. Но перемены эти были столь тонкими и трудноуловимыми, что Баркентин никак не мог точно определить, в чем же они заключаются. Он не мог выявить их обычным рациональным способом, но тем не менее он чувствовал их нутром, чувствовал, что эти перемены пагубны, ибо для него все, что было направлено против древних традиций и Ритуала, все, что пахло бунтом, являлось пагубным.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
