Передвигаясь в людской гуще словно неуклюжий «серв», Тим бросал на ходу соответствующие случаю реплики, в ответ на обращения к нему встречных масок. «Да, наверняка не светит Феду первый приз!», «А как же, буду болеть за старика Бо!», не имея представления о персонажах маскарада, о которых шла речь. Но это было совсем неважно. Потому что под пестрыми платьями скрывались, в общем‑то, одинаковые существа. И еще он понял, что выбирать ему ни из чего не нужно. Подходи к первой, подвернувшейся под руку семье и не ошибешься. Потому что другая будет совершенно такая же. Здесь не встретишь черного человека Лизеру, или арабских братьев‑бедуинов, и вообще никого, отличного от коренных обитателей. Уложение строго на сей счет гласило: «Во избежание дестабилизации не следует смешивать представителей различных рас и языковых групп». Тим уже представлял себе, чем, собственно, вызвана эта необходимость.
В центре лужайки ряженая толпа расступилась и рассеялась по кругу. Начинались состязания. Как и всегда, для затравки – девушки и женщины на лучший песочный каравай. Каждая держала наготове плоскую лопатку и заветную картинку: некоторые переходили из поколения в поколение, ничуть не изменяясь, наоборот, новшества не приветствовались и не одобрялись – а «домовые» уже расставляли приземистые ведерки с речным песком и рядом тонкогорлые кувшины, доверху полные чистой воды.
Тим видел это зрелище, наверное, не один десяток раз, и все равно каждый следующий праздник, затаив дыхание, следил за умелыми движениями мягких белых рук, болея всем сердцем сразу за всех женщин вместе. Конечно, до тех пор, пока в состязаниях не стала участвовать Аника – однажды в своей жизни только и успела. В тот день, понятно, не было у него сомнений, в чью пользу отдать свой голос. Хотя, по правде говоря, Анике тогда не удалось выиграть приз. Но это потому, что сноровки ей не хватило, да и ни у кого не получалось, вот так, с первого захода.
Он ожидал в себе обычных ощущений приподнятого соучастия, сопереживания ловкости и красоте и ничего не дождался. Потому что было неловко и некрасиво. Оттого, что ныне было с чем зримо сопоставлять. Перед мысленным взором Тима всплыла иная памятная картина: как, стоя посреди своей мастерской, словно суровый повелитель материальной природы, Ивар Легардович ваял из хроматической параглины модель «Пир под волной цунами». Если бы радетели действительно сотворили весь мир, то делали они бы именно так. Властными, полнокровными движениями: из ерунды, из ничего, возникала история. Нависшая обтрепанным краем, грозовая с прозеленью жадная водяная стена, он будто слышал тогда ее грохот и неотвратимое приближение, хотя модель была задумана статичной и безмолвной. Маленькие слабые человечки, кто в ужасе, кто в неописуемом изумлении, воздевали руки над головами, скособочившись и пытаясь отстранить от себя смертельную предательскую мощь: кто‑то закрывает лицо краем одежд, кто‑то смотрит и не может отвести взгляда. Опрокинутые в панике резные кубки и чаши, встрепенувшиеся и словно еще парящие в воздушном порыве ленты и цветочные лепестки, и рок, который превыше всего земного. Модель творилась на едином дыхании, и дыхание жило в ней. Дыхание Ивара Легардовича Сомова, мастера художественного образа и укротителя стихий. Его руки воистину и без подделок были проворны и ловки, они не лепили – царили над хроматической глиной, потому что направляла их рвущаяся наружу страдающая мысль. Это было чудо, и чудо это принадлежало богу, хотя бог этот и был вполне человек. Радетель.
Здесь и сейчас перед ним в липкой песчаной грязи, откинув ненадолго маски, возились, высунув от усердия острые язычки, совсем молоденькие девушки, и рядом дородные, в полном соку, матери семейств, и пожилые толстые женщины, и даже совсем седые, скрипучие старухи, по которым стосковался Дом Отдохновения. Слой за слоем росли округлые горки, раздавались глухие шлепки лопаток, кряхтели, поглядывая украдкой друг на дружку, соперницы. Потом по готовой, не слишком ровной форме, – а у кого, гляди, рассыплется, и начинай сначала, – проводили указательными пальцами короткие бороздки, то и дело при лилово‑белом свете нависших фонарей сверяясь с картинкой. Корявая сетка, а в ней точка‑паучок. Несколько кружочков и лучики, должные изображать солнечный диск. Более опытные выдавливали жалкое подобие цветка, двойную косичку или несколько скрещенных дужек‑рыб. Зрители подначивали их беззлобными шутками, накрепко памятуя о втором завете, самые рьяные хлопали в ладоши и приговаривали «давай, давай, эх‑ма!». Затем долго обстоятельно судили и рядили, «домовые» считали голоса, Тим услышал, как мелкотравчатый парень‑крот рядом с ним произнес:
– Тоника, а как же!
Имя было уменьшительным, стало быть, речь шла о юной девушке, хоть это неплохо, и Тим тоже на вопрос ответил: «Тоника! Кто ж еще!». Крот‑слепун кивнул ему благодарственно и хлопнул по спине как своего. Скорее всего, всерьез принял Тима за кого‑нибудь из приятелей. Половина форм к этому времени уже обсохла и развалилась, но никто не обращал внимания на сие прискорбное обстоятельство. В конце концов победила какая‑то тетушка Гу, на вид древняя, как мох, добродушная старушка – ей принадлежал рисунок из четырех плывущих одна за другой рыбок, уже еле заметных на осыпающемся песке. «Домовой» под выкрики‑здравицы вручил ей приз – сама тетушка Гу, заверенная «колокольней в рамке». Старушка выглядела очень довольной, по всему выходило, в поселке она считалась непревзойденной мастерицей летних песочных караваев. Неподалеку от Тима парень‑крот утешал свою подругу Тонику. Что же, вещь обычная.
За каравайными хлопотуньями скоро приглашены были бегуны в мешках. За ними – стояльцы на одной ноге, Тиму всегда прежде эта состязательная часть маскарада казалась самой затейливой. Прежде, но не теперь. Он смотрел и думал с тайной неприязнью, что перед ним, пожалуй, глупейшее из зрелищ, какое только есть на земле, и хорошо бы оно поскорее закончилось. А когда очередь дошла до соперничества на самый громкий крик, его одолело тяжкое уныние. Свет ты мой, неужто не выпадет ему избавления?! Он представил монотонную череду часов, дней и ночей, не различимых между собой, без просвета и без надежды, даже ворчливый «серв» Медиан виделся теперь ему премилым существом. Как же библиотеки, полные чудесных книг? Как же Подиум Поэтов? Как же захватывающее дух преодоление Коридора? Как же бескрайнее море, нашептывающее о тайнах отражающихся в нем небес? Как же они обойдутся без него, а он без них? Тим не мог вспоминать сейчас о покинутых друзьях‑приятелях, тем более об Анике и старом Фавне, это было бы нестерпимо и душевно‑гибельно. Он стоял, словно одинокий перст, указующий среди пустыни из человеческих тел, указующий сам на себя и не могущий отыскать, где же то место, в котором он существует.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
