Читаем без скачивания Судебные речи известных русских юристов - Коллектив авторов

   Господа присяжные заседатели! Хотя мы и держимся на суде обычая отрешаться от того, что мы слышали до суда по делу, -- о чем предупреждал уже вас председатель, открывая заседание, -- но обычай этот не достигает цели в отношении тех процессов, которые вызывают особенный интерес в обществе. Отрешиться от того, что вы продумали и прочувствовали по поводу какого-нибудь крупного общественного явления, ввиду мнений, выражаемых в печати, вы были бы не в состоянии, если бы того и пожелали. А потому грешно было бы отказать защите хотя бы в попытке примирить общественное мнение с личностью подсудимого, так как прежде чем явиться пред вами на суд, подсудимый имеет уже на себе тяжесть укора совести перед общественным мнением. Притом, присяжные, по моему личному мнению, отрешаться от общественного мнения вам и не следует. Участие ваше в суде коронном потому и драгоценно, что оно вносит в суд живое, ничем не скованное начало общежитейского разума. Вы следуете совету юриста в той только мере, в какой его законно-формальное воззрение не отрешается от сферы условий общественной жизни. Как представители общественной совести, вы только пред общественным мнением и отвечаете; ваш приговор представляет собой последнее слово по делу. Вам, конечно, не безызвестно, присяжные, как образовалось общественное мнение по поводу настоящего дела. Если личность подсудимого была не по силам придавлена печатью перед широтой общественного интереса, затронутого настоящим делом, то иначе и быть не могло. Печать преследует в лице виновного не того простого, а иногда и слабого человека, который сидит пред вами на скамье подсудимых, а проявление зловредной преступной воли. Печать имеет главным образом в виду проявление общественной язвы в преступном деле, а потому язвою же и клеймит имя виновного. Сатира отметила настоящее дело девизом "наше юханцевское время". Но вместе с презрением к подсудимому в этом девизе звучит и другая грустная нота: юханцевское время есть вместе с тем и наше время, а отсюда невольно возникает вопрос: кто же кого создал -- Юханцев создал время или время -- Юханцева. Если печать имеет в виду преступления исключительно с точки зрения общественного интереса, то ваша задача несколько сложнее: вам предстоит иметь в виду и того человека, участь которого вы разрешаете. Вам необходимо уяснить себе, каким образом и в какой обстановке порождена была преступная воля в виновном и в какой мере он проникнут и действительно ли проникнут теми низкими, противообщественными воровскими инстинктами, которые, по мнению прокурора, весьма ярко проявились в его преступном деле. В вашем последнем слове общественное мнение становится правосудием.

   Задача ваша по настоящему делу упрощается ввиду сознания подсудимого. Хотя прокурор и пытается умалить значение этого сознания, пытается таким образом отнять у подсудимого все то последнее, что вызывает к нему участие, но не следует упускать из виду, что сознание, как лучшее в свете доказательство, приносит прежде всего услугу обвинению же, -- прокурору доказывать уже нечего. Общественная язва представляет собой явление крайне сложное для исследования. Ряд процессов за последнее время свидетельствует, что она проникает в залу судебных заседаний широкой волной и заслоняет собой подсудимого. Уклоняясь от сознания, подсудимый стушевывается пред тенями, блуждающими в процессе, и нередко представляет собой только бледное отражение той среды, из которой он вышел, -- той среды, в которой снова скопляется язва, чтобы войти в больной организм и выставить его перед вами на смену стоявшему вчера. Изыскания относительно корня общественной язвы сопряжены с еще большими затруднениями. Корень язвы не всегда залегает внизу, в подонках общества, к которым вы привыкли относиться с снисходительным презрением: его приходится искать иногда и выше, а чем он выше, тем менее уязвим. Обвинение превращается тогда из грозного в косвенное, деликатно пробирается между блуждающими тенями к подсудимому и приподнимает только уголки завесы, которая скрывает за собой язву. Ну, а когда сознание открывает обвинению широкий и прямой путь к подсудимому, оно распоясывается и бодрится. Что такое Юханцев, говорит прокурор, стоит ли его распластывать на столе вещественных доказательств? Отчего расхитил кассу? Жена не любила; ну, а если бы любила, еще более расхитил бы. Обращаясь потом к другой стороне, прокурор говорит: некоторая неумелость, слабость контроля, доверие. Защита же, по мнению прокурора, имеет в виду проводить мысль о том, почему же не красть, когда плохо лежит; а гражданский истец превзошел прокурора и произнес возражение на защитительную речь, которой еще не слыхал. Преклоняюсь пред глубокой проницательностью прокурора и гражданского истца; но не нужно забегать вперед. С представлением вещественных доказательств не следует медлить до последнего дня заседания, ожидая их от свидетелей, и в речах торопиться нечего,-- все придет в свое время. Независимо от того, что сознание есть лучшее в свете доказательство, оно имеет два драгоценные свойства: оно открывает внутренний мир подсудимого. Произнося над ним приговор, вы идете не ощупью, а решаете твердо без колебаний. Сознание свидетельствует о глубоком уважении подсудимого к суду общественному и закону, а потому, произнося приговор, вы убеждены, что даете раскаявшемуся нравственную поддержку в его стремлении отрешиться от тех низких противообщественных инстинктов, которым он поддался, быть может, по слабости характера, по увлечению или по другим внешним условиям. Ввиду сознания подсудимого облегчается и задача защиты. Она опирается, с одной стороны, на сознание подсудимого, как на акт уважения к суду; с другой -- она находит себе опору и в том, что в пользу обвинения было уже многое и неоднократно выражено, в пользу же подсудимого не было еще ни слова сказано. По содержанию защита определяется содержанием речи прокурора. Защита имеет, прежде всего, определить относительную широту общественного интереса, затронутого настоящим делом и падающего на голову подсудимого. Необходимо выяснить, в чем именно общественный интерес заключается: в объекте ли преступления, то есть в назначении Общества поземельного кредита, потерпевшего, по мнению прокурора, от одного только Юханцева, или же в обстановке преступления, в самом образе действий подсудимого. Если бы оказалось, что общественный интерес вовсе не лежит в назначении и целях Общества, то предстоит его искать в обстановке преступления и объяснить: создана она Юханцевым или существовала в силу внешних условий, от него не зависевших. Потом остается уже выяснить, в какой степени Юханцев проникнут низкими воровскими инстинктами и вызывает к себе презрение или участие.

   Когда мы слышим о злоупотреблениях в каком-нибудь общественном учреждении, мы прежде всего поражаемся широтой общественного интереса, этими злоупотреблениями нарушенного. У нас со времени реформ уже выработаны приемы для негодования. Если речь идет о злоупотреблениях в земстве, мы говорим о поругании широчайшего принципа самоуправления; если речь идет о суде, мы говорим о равенстве лиц, сословий, ведомств и дел пред судом общественной совести; когда мы говорим о каком-нибудь банкирском, хотя бы и частном, учреждении, мы толкуем о народном кредите и именно о народном; мы тароваты на фразы сочувствия к массе. Между тем все мы сознаем, что на ином учреждении вывеска пообветшала и изнутри оно поурезано до последних пределов; иное же никогда народным и не было, а представлялось нам таким в силу нашего реформенного возбуждения и славословия.

   В чем же заключается общественный интерес, затронутый злоупотреблениями Юханцева?

   Назначение Общества взаимного поземельного кредита определяется двумя параграфами его устава; Общество поземельного кредита имеет вообще в виду выдавать ссуды под залог поземельной собственности, в частности же выдавать усиленные ссуды тем, кто имеет в виду приобрести имения в западных губерниях. Круг действия Общества поземельного кредита определяется двумя-тремя цифрами. Со времени основания Общества выдано в ссуду под залог имений 122 000 000 рублей, под залог 6000 имений, оцененных в 286 000 000 рублей, но чтобы ближе определить круг действий Общества, необходимо просмотреть табличку, которая укажет, в каких размерах выдавались ссуды.

   По размеру ссуды определяются в отчете за 1877 год следующим образом: ссуд более 100000 руб. выдано 121, от 50000 до 100000 руб. выдано 232, от 20000 до 50000 руб. выдано 1053, от 10000 до 20 000 руб. выдано 1355, от 5000 до 10 000 руб. выдано 1403, от 2000 до 5000 руб. выдано 1364, менее 2000 руб. выдано 452.

   Если вы примете в соображение, что ссуды выдавались в размере 2/3 оценки, что оценка производилась всегда ниже действительной стоимости имений, то оказывается, что ссуда в 2000 руб. выдается под имение, стоящее 6000 руб. Таким образом, из приведенной выше таблицы выходит, что 11/12 из общего числа 122 миллионов розданы под залог имений, стоящих выше 6000 руб., и только 1/12 -- под имения ниже 6000 руб. Потом в силу устава менее 1000 руб. в ссуду не выдается. Итак, кредитом Общества не пользуются и пользоваться не могут мелкопоместные владельцы и 772 миллионов крестьянского населения; из числа же крупных землевладельцев кредитом пользуются наиболее крупные, так как из общей ссуды, 122 миллиона, более половины роздано под имения, стоящие свыше 20 000 руб. Отсюда вы можете вывести заключение, насколько верно указание прокурора на государственное значение Общества взаимного поземельного кредита. Примите в соображение крупные банки поземельного кредита там, где они сделали свое дело. В Германии, несмотря на усилие правительства парализовать монополию дворянских, так называемых рыцарских, банков, в результате вышло, что, когда правительству удалось открыть в 1850 году мелкие крестьянские банки, значительная часть крестьянских земель была уже скуплена крупными землевладельцами. Не надо быть глубоким экономистом, чтобы сообразить результаты такого положения вещей, в силу которого крупные землевладельцы пользуются поощрениями и пособиями от государства, а народ никаким кредитом от государству не пользуется. Соперничество, очевидно, невозможное; результатом его может быть только обезземеление крестьян и порождение сельского пролетариата, который уже и проявляется у нас в переходе крестьян из хлебопашества в состояние батраков и бобылей. Прокурор полагает найти потерпевших среди крестьян от злоупотреблений Юханцева и связывает с затруднительным положением Общества поземельного кредита размеры вывоза хлеба за границу. Если бы мы сообщили эти соображения прокурора крестьянам в той или другой местности, то относительно вывоза за границу, Сыть может, они отозвались бы, что сами нуждаются в хлебе; что же касается ссуды в 100 000 руб., выданной помещику, они, быть может, сказали бы, что их барин живет в Париже, немцем-управляющим они недовольны, землю помещичью арендуют и арендную плату в срок платят. По моему мнению, значение Общества поземельного кредита определяется весьма просто: оно призывает на пир богачей; народу же от этого пира не остается ни крохи. С приведенными мной соображениями, не раз уже высказанными в печати, может не согласиться разве только тот, кто черпает государствоведение из того устаревшего общественного архива, над которым начертаны слова Людовика XIV: "государство -- это я". Но обращаться к этому архиву за государствоведением было бы все равно, как если бы мы с запросами в области религии обратились к мифологии греков. Языческие боги ушли, а там, где не ушли, уходят, и сожалеть об этом несовременно. Я не настаиваю, чтобы прокурор придерживался современных требований и условий государствоведения, но я боюсь, что в определении государственного значения Общества поземельного кредита он стал в неловкое положение того философа, которому после того, как он определил, что такое человек, пустили в аудиторию ощипанного петуха, сказав: "вот твой человек". Так и я скажу прокурору: вот вам государственное значение Общества взаимного поземельного кредита. Все приведенные мною соображения не оправдывают Юханцева, но защита не может допустить, чтобы на голову подсудимого взвалили нарушение каких-то небывалых государственных интересов (в публике раздается: "Браво! Браво!").