Стражники спустили веревку с толстым узлом на конце. Когда веревка коснулась земли, француз схватил ее и встал на узел. По его грязным щекам потекли слезы.
Несколько стражников принялись тащить его вверх. Все глаза были устремлены на поднимавшегося человека, я тоже с завистью следил за ним. Его будущее уже отличалось от нашего настолько, насколько отличается лунный свет от черного неба.
Перед тем как люк захлопнулся, я увидел обнимающихся французов.
В то лето были выкуплены еще пятеро заключенных. Три турка, один француз и один англичанин.
Зачастую нам казалось, будто наше пребывание в пещере похоже на бесконечные сумерки, в которые лишь изредка врывались проблески света, когда стража открывала люк. Мы не видели ни восхода солнца, ни его заката. Мы понятия не имели, день сейчас или ночь.
Однако время неумолимо шло. Мы вели ему подсчет, ориентируясь на то, что нам бросали еду через день, — как будто, ведя счет времени, превращали свое заключение в нечто имеющее пределы и сроки.
Основную часть этого времени мы занимались теме, что помогало нам выжить: охотой, сном, поисками золоту и серебра, обменом с венецианцами и другими группами заключенных.
И все же у нас оставалось много свободных часов, много вопросов, которые мы снова и снова себе задавали и на которые так и не находили ответа. Выберемся ли мы с Андре когда-нибудь из темницы? Сколько мы еще сможем здесь продержаться? Увижу ли я тебя снова, Изабель?
Вопросы эхом отдавались от скалистых стен, возвращаясь снова и снова. Иногда я закрывал ладонями уши, чтобы их заглушить.
Саламаджо однажды спросил меня, что я делаю. Я объяснил.
— Злые духи, — ответил он. — Меня они тоже посещали.
Иногда от духов можно было спастись разговорами. Мы пытались продлить визиты Джованни, расспрашивая его об экзотических портах и женщинах. Когда он уходил, мы начинали обмениваться своими историями, но никогда не упоминали о доме, об Арагоне. Вспоминать об этом было слишком больно и тяжело в нашем неясном положении. Мы боялись говорить о том, чего, возможно, никогда больше не увидим.
Поэтому мы рассказывали о сражениях, в которых участвовали в Леванте, повторяя истории до тех пор, пока каждый не выучивал их наизусть. В конце концов запас рассказов иссякал, и мы начинали по новой, изменяя кое-какие подробности, чтобы слушатели не потеряли интереса. Двое неверных превращались в троих, затем в четверых; обычная лестница становилась приставной или винтовой.
Мы рассказали Мануэлю и Саламаджо о Тороне, о казни неверных, об убийствах мирного населения. Рассказали и о Крак-де-Шевалье — о кастеляне доне Лорне, о нашей удачной вылазке по уничтожению мусульманской баллисты, о пути в Алеппо и о шествии по улицам города.
Саламаджо и Мануэль, в свою очередь, поведали нам о многих битвах. Они воевали в Леванте пять лет, прежде чем попали в заключение. Однако о том, как именно это произошло, они никогда не упоминали.
Когда Андре спросил Саламаджо, как они попали в плен, я дремал. Сгорая от любопытства, я тут же открыл глаза и выпрямился, но ответа не последовало. Саламаджо просто встал и направился в другой конец пещеры. Больше Андре не спрашивал.
И все же нам удалось узнать, как наши товарищи попали в плен. Пока Саламаджо охотился за насекомыми в другой части пещеры, Мануэль шепотом поведал эту историю. Каждый раз, когда мимо проходил кто-нибудь из заключенных, Мануэль умолкал и продолжал рассказ лишь тогда, когда посторонний удалялся на порядочное расстояние.
— Мы с Саламаджо командовали маленьким отрядом из двенадцати рыцарей-тамплиеров в крепости нашего ордена в Антиохии, — говорил он. — Принцы и султаны пришли к соглашению, согласно которому христианские пилигримы могли без помех посещать занятый мусульманами Иерусалим. Главы противоборствующих сторон с трудом установили мир в этих землях. Наш отряд провожал пилигримов в священный город, показывая дорогу и защищая от воров, как христианских, так и мусульманских, нападавших на мирных жителей. Я уже семь раз сопровождал Саламаджо в таких походах. Во время первых шести у нас были стычки с местными бандитами, но не очень серьезные. В седьмой раз разбойники устроили засаду и напали на нас всерьез. Мы сумели защитить пилигримов, но потеряли одного из своих людей — заместителя Саламаджо. Саламаджо горько оплакивал его гибель — они были близкими друзьями, — а я занял место погибшего.
До восьмого похода нам ни разу не приходилось сталкиваться с организованным мусульманским войском. Мы знали о том, что мусульмане дважды посылали свои делегации к принцу Боэмунду Антиохийскому с жалобами на христианских рыцарей, занимавшихся мародерством на его землях. После того как христианскому принцу не удалось прекратить разбой, один из мусульманских предводителей решил отплатить нам той же монетой. Наш отряд направлялся к Иерусалиму как раз во время этих раздоров — в караване было тридцать пилигримов, в основном женщины и дети.
На пятый день пути мы встали лагерем в хорошо защищенной от ветра долине и, проснувшись на рассвете, обнаружили, что наш лагерь окружен мусульманскими воинами. Их было две дюжины.
Среди паломников началась паника, рыцари стали готовиться к бою. Враги вдвое превосходили нас числом, однако тамплиерам приходилось бывать и не в таких переделках. Саламаджо надеялся избежать столкновения, он велел нам убрать мечи в ножны и сказал, что попытается договориться с неверными миром, чтобы сохранить жизни паломников и своих рыцарей.
Итак, мы с Саламаджо, подняв флаг перемирия, поскакали к отряду мусульман, а их командующий со своей свитой выехал нам навстречу. Саламаджо объяснил цель нашего похода, напомнил о действовавшем в этих местах соглашении и о том, что паломникам гарантирован свободный проход.
Когда он договорил, глава мусульман заявил, что позволит нам проехать при условии, что тамплиеры сдадут все оружие — мечи, кинжалы, щиты. Пока нападения христиан на мусульманские деревни не прекратятся, христианские караваны, проезжающие по мусульманской территории, будут следовать только безоружными, сказал он. Сарацин дал слово, что нам не причинят зла, если мы выполним это условие, и Саламаджо поверил ему.
На обратном пути к лагерю я напомнил командиру, что тамплиерам запрещено сдавать оружие. Лучше умереть в муках, чем сложить меч перед лицом врага. Я сказал ему, что, если мы вернемся в Акру без оружия, великий магистр сурово накажет Саламаджо, возможно даже исключит из ордена. И наверняка его честь навсегда окажется запятнанной.
«Неужели ты думаешь, — ответил Саламаджо, — что Иисус Христос поставил бы собственную репутацию выше благополучия своей паствы?»
