Читаем без скачивания Виргинцы (книга 2) - Уильям Теккерей

— Бога ради, мистер Уорингтон, ступайте, выпейте стакан пунша в трактире и не нагоняйте на всех страху вашей унылой физиономией?

— Сударь, — отвечал я, — за пять шиллингов вместе с билетом я купил право отпускать замечания насчет вашей физиономии, но я никогда не давал вам права касаться моей.

— Сударь, — говорит он в чрезвычайном раздражении, — а я от всей души желал бы никогда не видеть вашей.

— Ваша физиономия, — говорю я, — наоборот, доставила мне немало веселых минут, а уж когда она загримирована для Абеля Драггера, тут можно просто помереть со смеху! — И надо отдать справедливость мистеру Гаррику; в низкой комедии он и вправду был неподражаем.

Я отвесил ему поклон, ушел в кофейню и в течение пяти лет не обмолвился больше ни словом с этим господином, пока он, случайно встретившись со мной в доме одного вельможи, не принес мне своих извинений. Тогда я сказал ему, что совершенно не помню, какие именно обстоятельства имеет он в виду, но в день премьеры оба мы, и автор и директор театра, были, без сомнения, чрезвычайно взвинчены. И затем я добавил:

— В конце концов не всякий создан для театра, и стыдиться тут нечего. Вы же, мистер Гаррик, — созданы. — Комплимент этот пришелся ему очень по душе, на что я и рассчитывал.

Fidus Achates {Верный Ахат (лат.).} прибежал ко мне перед концом первого акта и сказал, что вое идет довольно сносно, хотя не скрыл от меня, что в зале раздались смешки, когда на сцене появилась мисс Причард в одеянии индейской принцессы.

— Это же не моя вина, Сэмпсон, — сказал я, наливая ему стакан доброго пунига, — если индианок так одевают.

— Однако же, — сказал он, — вы не выпустите на сцену Каракгакуса, выкрашенного синей краской по моде древних бриттов, или Боадицею в телячьей шкуре на голое тело?

Да, очень может быть, что верность исторической правде придала несколько комический оттенок моей трагедии, но в таком случае я ни в малой мере не стыжусь ее провала.

После второго акта мой адъютант принес мне совсем уже мрачные вести. Не знаю почему, но если перед началом спектакля я сильно нервничал {* Здесь автор явно впадает в противоречие, поскольку он только что хвастался своей уравновешенностью. Возможно, он несколько ошибался в оценке самого себя, что случалось не только с ним одним. — Примечание издателя.}, то в момент катастрофы был на редкость спокоен я даже весел.

— Значит, дела идут из рук вон плохо? — спросил я, велел подать счет, надел шляпу и зашагал в театр так хладнокровно, как если бы шел обедать в Темпл. Fidus Achates шел рядом, сжимая мой локоть, прогонял мальчишек-факельщиков с нашего пути и восклицал:

— Черт побери, мистер Уорингтон, вы мужественный человек, вы троянец, сэр! — Отсюда следует, что троянцы были людьми мужественными, но — увы! бороться с судьбой оказалось им не по плечу.

Как бы то ни было, никто не скажет, что я не проявил самообладания, когда меня настиг удар судьбы. Как капитан тонущего корабля не может укротить рев и завывание бури, так и я не мог унять свист и хохот в театральном зале. Но я твердо решил, что бешеные волны и сломанные мачты не должны меня устрашить, и без излишней скромности могу сказать, что встретил беду, не дрогнув.

— Сам Регул не мог бы залезть в свою бочку более хладнокровно, сударыня, — сказал Сэмпсон моей жене. Очень несправедливо говорят о людях с паразитическими наклонностями, что они бросают людей в беде. И в беде, и в достатке этот безумец-священник оставался мне верен и так же охотно делил с нами корку черствого хлеба, как и более обельные трапезы.

Я занял место на сцене, откуда мог наблюдать за действующими лицами моей несчастной трагедии и за частью зрительного зала, вынесшего ей свой беспощадный приговор. Актеры — по-видимому, из жалости ко мне — делали вид, что не замечают моего присутствия. Надеюсь, что я был с виду так же мало тронут происходящим на сцене, как любой из зрителей, и никто, глядя на мое лицо, не мог бы догадаться, что я и есть герой дня.

Но, возвратясь домой, я при первом взгляде на бледное, осунувшееся лицо моей бесценной Тео понял, что весть о постигшем нас несчастье уже опередила меня. После спектакля к нам, как повелось, пришли наши друзья — мистер Спенсер, Сэмпсон, кузен Хэган и леди Мария, дабы (о, великий боже!) принести автору свои поздравления. Бедняжка мисс Причард была приглашена тоже, но просила передать, что ужинать не будет, так как чувствует себя слишком плохо по причине, которая должна быть мне понятна. Мой друг садовник из Бедфорд-Хауса прислал моей жене самые лучшие свои цветы, чтобы украсить стол. И вот они стояли здесь перед нами — эти пестрые, развернутые знамена, — а битва была проиграна! Я стойко перенес свое поражение, но при виде побледневшего лица моей дорогой супруги и этих скромных знаков внимания, которые она приготовила, чтобы приветствовать своего героя, мужество, признаюсь, покинуло меня, и такая острая боль пронзила мое сердце, какую мне редко доводилось испытывать.

Ужин наш, как вы легко можете себе представить, был довольно уныл, и беседа, которую мы изо всех сил старались поддерживать, не слишком его оживляла. По счастью, старая миссис Хэган как раз в это время расхворалась, и ее болезнь и связанные с нею хлопоты были для нас просто благодеянием. А потом мы ухватились за предстоящее бракосочетание его величества, о котором в те дни только и было разговору. (Как отчетливо запомнились мне самые ничтожные подробности дня премьеры — вплоть до мелодии, которую насвистывал какой-то плотник в театре у меня над ухом перед самым поднятием злополучного занавеса!) Потом мы потолковали еще о смерти доброго мистера Ричардсона, автора "Памелы" и "Клариссы", романов, которыми мы все безгранично восхищались. И когда мы заговорили о "Клариссе", моя жена раза два-три украдкой утерла глаза и произнесли дрожащим голосом:

— Ты знаешь, моя радость, мы с маменькой никогда не могли удержаться от слез, читая эту прекрасную книгу. О, моя дорогая, дорогая маменька, продолжала моя жена, — как бы мне хотелось, чтобы она была сейчас здесь, со мной! — И это послужило ей поводом расплакаться еще сильнее и уже не таясь, ибо что может быть естественнее, если молодая женщина горюет в разлуке с матерью. А затем мы накрошили в наши печальные чаши ямайских лимонов и выпили за здоровье его превосходительства губернатора, после чего я с улыбкой провозгласил новый тост: "За более счастливое будущее".

Эта-то капля и переполнила чаши. Моя жена и кузина Мария бросились друг другу в объятия, и каждая оросила слезами носовой платок подруги.

— О Мария! Ну скажи, ну правда, он необыкновенно прекрасен и добр, мой Джордж? — всхлипывала Тео.

— А мой Хэган — как божественно он сыграл свою новую роль! — восклицала Мария. — Это был подлый, грязный сговор против него, а этому мерзкому созданию, этому негодяю мистеру Гаррику я бы собственными руками всадила нож в его черное сердце! — И, схватив вышеозначенное орудие убийства со стола, эта пылкая женщина швырнула его на пол, после чего бросилась к своему господину и повелителю и, повиснув у него на шее, расцеловала его на глазах у всей честной компании.

Я не уверен, что кто-то еще не последовал ее примеру. Все мы находились в чрезвычайно взволнованном и приподнятом состоянии. В тягостнейшие минуты печали утешительница Любовь явилась к нам и одарила нас такими сладкими речами и нежными ласками, что грех было бы сожалеть о постигшей нас беде. А два-три дня спустя, в день моего рождения, мне было вручено в моем кабинете послание, содержащее следующие строки:

От Покахонтас

Вернулся ты, закончив бой.

Как слаб и бледен мой герой!

Мой дух тревогой обуян

Не прячь, о мой любимый, ран!

Не полагай, что англичанка

Слабей душой, чем индианка.

Печали в радость превратить,

В беде с супругом рядом быть

И, заслонив его собою,

Погибнуть на груди героя

Ах, нет отраднее мечты,

Чем умереть, чтоб спасся ты!

Благословила бы я руку,

Мне причиняющую муку!

Я не стану утверждать, что стихи эти совершенны, но они нравятся мне от этого ничуть не меньше, а лицо автора (чей нежный юный голос я слышу сейчас, мурлыкая эти строки) показалось мне прекраснее ликов ангельских, когда я, прочтя послание, вошел в гостиную и увидел, как щеки ее заливает краска, а глаза приветственно сияют мне навстречу.

Глава LXXXI

Res angnsta domi {Трудности домашней жизни (лат.).}

Мне уже приходилось говорить о том, как теперь, достигнув почтенного возраста, расцениваю я свое отчаянное безрассудство, побудившее меня уговорить мою дорогую подругу очертя голову ринуться в мои супружеские объятия, хотя нам обоим едва сравнялось двадцать лет. В полной мере понимая насущную необходимость бараньих отбивных и своевременной уплаты по счетам булочника, я, как мужчина и отец оравы отчаянных головорезов, любой из которых может, нахально сославшись на пример папеньки и маменьки, не сегодня-завтра убежать в Шотландию, вполне отдаю себе отчет в том, какую осторожность надлежит мне проявлять, описывая первые годы супружеской жизни Джорджа Уорингтона, эсквайра, и его супруги Теодозии. Стремясь к тому, чтобы мое жизнеописание послужило предостережением пылким и безрассудным юнцам, я должен, удобно расположившись в своем кресле и посыпав голову пеплом, громогласно воскликнуть mea culpa! {Моя вина! (лат.).} и со смиренным видом заявить о своем раскаянии.