по уже раскопанному и убранному полю. Через него мы добрались до маленького огорода, не огороженного забором. В нем все было запущено, все поросло травой и какими-то цветущими травами, только у избы стояла яблоня, возле которой была уже проржавевшая бочка с водой. Весь дом обветшал, окна ушли глубоко к земле, их даже до середины закрывала высокая трава. Он был угнетающе мрачным. Когда мы подошли ближе, то увидели, что дверь во двор была открыта.
– Ну? А че хоть у тети Дуни двор-то открыт?
– Пойдем-пойдем, он у ней всегда открыт.
– Всегда? Зачем хоть? Как не боится, что к ней заберутся!
– А кто к ней заберется?
– Да мало ли.
– Пойдем, пойдем.
– Куда? Что, прям через двор, что ли?
– Да, надо так!
– Может, хоть позвать ее для приличия или в окно постучать?
– Нет, не надо, не бойся.
Мы поднялись по рассыпавшимся ступеням и вошли в темный, едва освещенный двор. Потом, пройдя по коридору, без стука вошли в избу. За пустым столом сидела сгорбившаяся старуха, деловито уставившись на стенку. Мне показалось, она даже не заметила нашего появления. И тут Баба Нина начала почти надрываясь причитать что было сил:
– Дунечка, миленькая, о помощи тебя просили, выручить – выручила, но не до конца… Как же так, Дунечка, пропадет же человек без тебя! Обязалась ведь, а до конца не сделала! Люди страдают, а ты обещалась, не прогонишь же нас с избы, миленькая, некуда нам пойти больше, на тебя вся надежда, уж коли сама-то сказала, дак и до конца дело бы не худо сделать! А то не иначе как обманула людей, получится.
Старуха медленно встала из-за стола, словно только сейчас возвращаясь в реальность и вообще понимая, что происходит, и лицо ее на глазах изменилось. Она помахала правой рукой сбоку, словно отгоняя кого-то навязчивого.
– Ах ты, елдыга[3] ты подковыристая!
– Ругаться ругайся, а мы ведь тебя молить пришли, ругайся, но помочь помоги, сама ведь сказала, а вон как вышло, вернула, да не до конца, люди страдают, от твоего ведь слова!
– Я плохого не делала, бессоромна[4] ты баба!
– А я все по уму говорю, а с избы прогонишь – дело твое, ярло на тебе висеть будет! Так что давай решать дело это по уму…
Воробьиха резко обернулась в сторону и замахала рукой, закричав на всю избу:
– А ну тише, тише я сказала!
Мы опешили, понимая, что это было адресовано не нам, тогда как в избе помимо нас больше никого не было.
Глава 37. В гостях у ведьмы
Во всем доме чувствовалось напряжение. Хотя возможно, я надумывал себе больше, чем было на самом деле. Но все же мне казалось, что у нее в доме как-то особенно темно, и свет через окна попадал каким-то уже потускневшим, неживым. Потемневшая и покосившаяся мебель. Почерневшая от гари печка, которую уже, видимо, очень давно не белили. Всюду у нее висели на веревочках сухие веники и какие-то тряпочки, платочки, кулечки. Все как-то невзрачно и неопрятно. Сама баба Дуня Воробьева тоже выглядела отталкивающе. У нее на носу были огромные поломанные очки, сквозь линзы которых глаза казались в несколько раз больше обычного. Они очевидно были больными и тускло поблескивали, как помутневшее стекло. Теперь нетрудно было понять, почему люди боялись смотреть ей в глаза. Да и в самом взгляде ее чувствовалась какая-то забитость и угроза. Как у змеи, которую зажали в угол. Лицо ее подрагивало, она кривила губы, что-то шептала, словно оправдываясь перед собой. В моей душе боролись страх и жалость. Мне и вправду почему-то стало ее жалко. Что-то было в ней от человека, который сам недоволен своим положением, потерянного, но вместе с тем, готового пойти на крайность.
– Нету, ничего нету вам тут!
– Чего нету-то? Что же ты, с избы нас прогонишь?
– Не прогоню.
– Спасибо тебе, ты пойми, мы же с просьбой пришли, не к кому нам больше, никто не поможет. Хочешь, на колени встану просить?
– Не надо мне, нечего тут.
– Так помоги чем сможешь-то? А потом и тебе за это воздастся.
– Что ты тут?
– И тебе будет, говорю, все помирать будем, и всем нам помощь нужна будет.
Старуха, которую боялась почти вся деревня, рассмеялась, обнажив остатки чернеющих зубов, как-то резко и даже с каким-то варварским самодовольством.
– Вот оно что, Нинка. Вон чего захотела.
– Я-то ничего, я за Шуру пришла просить.
– Ну-ну… Нету. Ничего не могу сделать.
– Как же так?
– А вот так.
– Ты же взялась ее с лесу вывести?
– С лесу вывести взялась и вывела, даже когда Верка ваша струсила, и сама чуть не сгинула! Пошла и вывела! Вывела, слышишь, ты!
– Ну, коли так, то обман получается, вывела так, что и лучше не стало, а только хуже!
– А я за то не говорила!
– Значит, обманула людей добрых?
– Ничего я не обманывала…
– Теть Дунь, ну бог с этим, я-то не считаю, что вы нас обманывали, вы только скажите, что же теперь нам делать? Спасенья ведь нет! Мама все ходит и видит кого-то, а по ночам все шуршит, шумит, к нам в подпол кто-то забрался, в коридоре и на чердаке кто-то шастает. А один раз и на веранде кто-то бродил… Это как же? Спать невозможно!
– Татьяна!
– Что такое?
– Не могу, слышишь? Не могу! Не могу! И ты, Нинка…
– Что?
– Нет спасенья… Нету, не могу я. Все в дыру попадет, все затянет!
– В дыру? В какую хоть дыру-то?
– Все… Все туда, все пойдем в дыру к ним. Нет сил. А ты прочь, говорю, и без тебя дело улажу!
Старуха замахала рукой перед лицом. Сначала я не очень понял, что она делает, но потом вдруг понял, что ведьма кого-то отгоняет. Кого-то невидимого, прямо перед ней.
– Прочь, и вы тоже, прочь, Татьяна!
Баба Дуня резко вскочила и с неестественной для старухи скоростью вцепилась клешней прямо в руку тете Тане, вереща противным полузвериным голосом:
– Прочь, Танька, прочь, всех утащат, оставьте мамку, тебе же сказали уже, я знаю! Не могу больше ничего сделать! Нельзя!
– Да ты чего, тетя Дуня? Пусти!
– Прочь, беги куда глаза глядят, за вами не помчатся! Беги и не оборачивайся!
– Ты чего? Куда бежать?
– Прочь! Они за вами не помчатся, а коли привяжетесь, то и сами пойдете! Все сляжете, для всех нас в земле рано или поздно дырку выкопают! А ты, Нинка! Стара прохвостка! Держись подальше,
