А наяву его ждали холода и голод.
С уличными мальчишками Шуту не удалось найти общего языка. Они, точно свора диких собак, чуяли в нем чужака. Притом слабого. Поначалу он пытался прибиться к стайке беспризорников, но, позволив новичку остаться, уличные оборванцы в первую же ночь решили отнять у него то немногое, чем Шут дорожил. Постоять за себя он не мог, однако отдавать свои вещи не пожелал, за что и был крепко бит. Мальчишки полагали, будто пинки и зуботычины помогут разжать крепкие Шутовы пальцы, намертво стиснувшие маленький походный мешок с добром. Но в какой-то момент они отступились, поняв, что пришлый чудак скорее даст забить себя до смерти, чем выпустит узелок из рук.
Утерев с лица кровь, Шут поднялся и ни слова не обронив, ушел прочь из заброшенных развалин, где обитали беспризорники. Он сразу понял, что если останется в этой маленькой общине, то все тычки и насмешки будут доставаться в первую очередь ему. Шут был уже почти взрослым по меркам уличных мальчишек, поэтому и спрос с него полагался как со взрослого. Но если тебя любой обидеть может — то о чем с тобой толковать?
Шут умел веселить людей, но быть посмешищем ему не хотелось.
Он решил выживать самостоятельно и, как только синяки на лице перестали бросаться в глаза, вышел на одну из площадей, чтобы дать представление. У Шута не было ни яркого фургона, который привлекает внимание, ни костюма, ни реквизита. Последние месяцы он пробивался тем, что просто находил место полюдней и показывал все, чему научился — жонглировал, ходил на руках, пел и разыгрывал смешные немые сценки. Люди неплохо кидали ему медяки, но всегда находился кто-нибудь, кого такие выступления не устраивали — городская стража, местные артисты или все те же уличные мальчишки, которые сначала вдоволь насмотрятся на интересные трюки, а потом со свистом выбегают, чтобы отобрать заработанное.
Опасения его оказались верны и в этот раз. Едва только народ окружил оборванного, но отчаянно-веселого артиста, как откуда ни возьмись явилась пара пестро одетых женщин. Шут без труда узнал в них обычных балаганных гадалок. Женщины молча встали перед ним и посмотрели так, что Шуту ничего не оставалось, кроме как по-быстрому раскланяться, забрать выручку и скорей исчезнуть. Он по опыту знал — если этого не сделать, женщины уйдут и вернутся уже с мужьями… такими как тот Рейма, что выставлял напоказ мальчика-урода и мог без лишних колебаний зашибить любого конкурента.
Но Шут не сдавался. Он понимал, если отступится от своего — попросту помрет с голоду. Выбирал то одно место, то другое, пытался даже договориться с теми, кто видел в нем соперника. Тщетно… Все его попытки заработать своими умениями оканчивались одинаково — либо синяками, либо грабежом.
И тогда он стал воровать сам. Крал в чужих садах и таскал еду с прилавков. А что еще оставалось? Хватал, что похуже лежит и бежал во весь дух. Поначалу никто не мог поспеть за шустрым мальчишкой, которого подгоняли голод и отчаяние. Но пустой желудок — плохой помощник: очень скоро привычные ловкость и быстрота реакции начали изменять Шуту, и однажды его все-таки сцапал громила-пекарь. В этом человеке было столько роста и веса, что он мог бы прибить тощего воришку-заморыша одним ударом кулака. Наверное, так и вышло бы, но Шуту повезло — за булочником увязалась его старшая дочка. Стоило только разгневанному папаше занести свой пудовый кулак, как она истошно заголосила. Дескать, не надо батя, потом сами же не рады будете, прибьете ведь, а оно вам надо? Булочник охолонул немного, решив, что и впрямь — не надо. Потом еще объясняться с городскими стражниками, почему это возле его лавки валяется мертвый мальчишка. Словом, этот здоровяк просто взял скалку покрепче, да отходил Шута ею так, что в глазах потемнело. Тот едва уполз с рыночной площади, забился в чей-то сарай окровавленным комком боли. А ночью ударили первые морозы. И подняться с кучи тряпья он уже не смог.
Шут почти не помнил, что было после. В памяти остался какой-то темно-багровый туман, наполненный безысходностью. Он уже не чувствовал голода, да и на смену холоду пришел жаркий горячечный бред, несущий диковинные видения.
Когда он вновь сумел вдохнуть без боли и поднять голову, то обнаружил, что находится в незнакомой светлой комнате со множеством кроватей. На них лежали и сидели разные люди — кто с забинтованной головой, кто в пятнах от заживающих ожогов, кто вообще беспамятный, как и он сам еще недавно…
«Лечебница…» — подумал Шут удивленно. За койку в таком месте надлежало платить, а у него вовсе не было денег… Тем не менее Шут догадался, что провел в этом месте уже не один день. Он обнаружил на себе простую, но добротную теплую рубаху. И постель была чиста. В окно — настоящее застекленное окно! — светило солнце, откуда-то с улицы доносились звуки обеденного молебна.
Голова у Шута все еще была тяжелая, но соображать он уже мог. Только вот ни одной идеи о том, как ему довелось оказался в этом месте, не возникало.
Вскоре отворилась дверь, и в комнату вошла пожилая монахиня. Она по очереди обошла всех больных, раздавая им миски с широкого подноса. Запах от них исходил такой, что Шут едва не захлебнулся слюной.
— Опамятовался, значит, — монахиня приблизилась к нему и, поставив чашку где-то в изголовье кровати, села на соседнюю койку. — Ну и как тебя зовут, дитя?
— А… Шут, — его звали так много лет, и он не мыслил иного, хотя к тому времени уже знал свое настоящее имя.
— Шут? Просто Шут?
— Ну да…
— Чудное какое прозвище. Ты, что ли, фокусы делать умеешь?
— Да…
— Славно, славно… Ну-ка, давай — садись, поешь.
Она помогла ему подняться, неодобрительно качая головой.
— До чего худой… Битый весь… Где твои родители, парень?
Он промолчал. Боль потери еще не утихла. А осознание того, сколь поздно он понял, кто на самом деле был ему родителями, делало ее лишь сильнее.
Монахиня ласково похлопала Шута по руке,
— Сирота, значит. Ну, не горюй. Коли заступится Матерь небесная, может, и останешься тут. У нас хорошо. По крайней мере, от голоду и холоду не помрешь.
— Где это — тут? — все еще не понимал он.
— При Чертоге. У нас тут лечебница в храме святого Ваария.
Солнечный Чертог! Дворец короля! Вот куда его занесло…
— Н-но… Как я тут оказался?! — Шут был изумлен настолько, что едва не лишился дара речи.
— Да тебя стражники у главных ворот нашли. Говорят, валялся под стеной точно мешок с тряпьем. Они уж думали, ты мертвый, почти засунули в телегу с отбросами. А тут Их Высочество мимо проезжать изволили. Им любопытно стало, с чем это там стража возится. Оне и подошли поближе. Хорошо, что ты в этот момент зашевелился. Наш принц отчего-то решил проявить царственное милосердие и велел снести тебя сюда.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
