мне сначала несколько ничего не значащих вопросов: где и с кем я живу и т. п. Потом он спросил:
– Скажите, когда вы подавали ваше заявление, представляли ли вы себе как-нибудь реально, куда бы вы поехали и как бы вы жили за границей?
– Да, конечно. У меня есть друзья в Италии. Они помогли бы мне первое время устроиться, – сказал я.
– А чем бы вы жили?
– Переводами и публикацией своих работ, которые мне не удается печатать в Советском Союзе.
– Что это за работы?
– Например, меня интересуют современные течения в искусстве, о которых у нас можно писать лишь в ругательных тонах. Недавно я написал исследование о Микельанджело Антониони. Редактора нашли его интересным, но несмотря на это, оно не было напечатано по идеологическим соображениям.
– Вы, должно быть, очень серьезно относитесь к своему делу? – спросил профессор.
– Да. Иначе моя жизнь была бы просто лишена всякого смысла.
– Ну, а переводы вам удавалось печатать здесь?
Я перечислил свои переводы с итальянского, опубликованные в советских издательствах.
Профессор помолчал, устало закрыв глаза. Потом попросил меня рассказать, какие ответы получал я на свои заявления о выезде и куда меня вызывали.
– Скажите, а сейчас как вы относитесь к этому вашему поступку? – спросил он.
Я понял, какой ответ ему нужен, и сказал:
– Если бы можно было начать всё сначала, я бы не стал так поступать. Это было бессмысленно.
– И давно вы пришли к такому выводу?
– После того, как прошел через все эти инстанции в МВД.
– Значит, сейчас вы уже не думаете над тем как уехать?
– Нет. Это нереально.
– Правильно. И не надо думать.
До чего же хорошо это придумано – отправлять таких людей, как я, в психбольницу, а не в тюрьму. Следователю и прокурору в таких случаях как мой просто не за что зацепиться: ведь все законы на моей стороне, и я добиваюсь только того, что формально гарантировано мне законом. Врач же вовсе не обязан обращаться к законам, он апеллирует к здравому житейскому смыслу и с этой точки зрения расценивает мое поведение, а здравый житейский смысл, как известно, выражается поговоркой: «Дурак ищет правды, а умный покоя». Но тем самым создается довольно парадоксальная ситуация: человека за то, что он добивается свободы (в моем случае свободы выезда) отправляют к психиатру, и тот, исходя из явно антисоветской предпосылки, а именно: что свободы у нас нет и добиваться ее это безумие – наказывает этого человека как антисоветчика. Тут есть над чем поразмыслить.
Профессор стал спрашивать меня о моих склонностях, привычках, о моем отношении к людям. Из моих ответов у него, видимо, складывалось впечатление обо мне, как о натуре созерцательной и самоуглубленной. Он задумался, снова устало закрыл глаза, потом, после долгой паузы, спросил:
– Скажите, ведь вы, насколько я понимаю, по характеру своему не борец, как же вы решились на такой шаг?
– На этот вопрос не так просто ответить, – сказал я. – Дело в том, что в житейских ситуациях, в быту, я, действительно, человек скорее пассивный. Но когда речь заходит о моих коренных убеждениях, здесь я совершенно непреклонен и готов идти на любые жертвы.
– На любые жертвы? – спросил профессор, оживившись, и внимательно посмотрел на меня. Он, видимо, придавал особое значение этому моему ответу и хотел услышать его еще раз.
– На любые жертвы, – повторил я твердо.
– Ну что ж, у меня больше нет вопросов. Вы можете идти, – сказал он.
На следующий день я подошел к Константину Максимовичу, когда он делал обход, и спросил:
– Скажите, обследование, ради которого я нахожусь здесь, теперь кажется закончено. Могу я узнать решение комиссии?
– В общем, в двух словах я могу вам об этом сказать. Профессор объяснил ваши поступки свойствами вашего характера и некоторой склонностью к сверхценным идеям. Иными словами, есть некоторые вещи в жизни, которые вы ставите превыше всего, а это мешает вам иногда правильно оценивать обстановку. Сейчас, перед праздником, мы никого не выписываем из больницы (речь шла о празднике 7 ноября и я знал, что перед этим праздником революции всех подозрительных, всех, кто мог устроить контрдемонстрацию и тем нарушить «единодушное ликование трудящихся», обычно запирали на несколько дней в КПЗ или в психушки). Но сразу же после праздника, вы сможете пойти домой. А пока, мы будем давать вам галл опери дол небольшими дозами.
Я подумал: если я принадлежу к категории людей, которые определенные духовные ценности ставят выше любых материальных благ и готовы идти за свои идеи на любые жертвы, то каким образом меня излечит от этого галлоперидол? Но тяжесть свалилась с моей души. Мне не приписали того, что обычно приписывают политическим и чего я опасался – вялотекущую шизофрению. Через несколько дней я буду свободен!
Но вот миновал праздник. Прошел день, другой, третий, четвертый… Других больных выписывали и они уходили домой. А меня и не думали выпускать. Я начинал подозревать, что от меня что-то скрывают.
Между тем, три раза в день мне стали давать галлоперидол в таблетках. Я знал, что это лекарство имеет очень вредные побочные действия, кажется, разрушает печень. Я не имел ни малейшего желания начинять свой организм подобной дрянью и, когда медсестра давала мне таблетку, я клал ее в рот и засовывал незаметно под язык, после чего «запивал» водой. Сестра, убедившись, что я выпил лекарство, уходила, а я выплевывал его. А что бы я делал, если б мне назначили уколы?
Снова потянулись тоскливые, бесконечно длинные кащенские дни. Появлялись новые больные. Как-то рано утром, часов в пять или шесть, меня разбудило громкое пение – кто-то, нещадно фальшивя, срывающимся голосом пел Интернационал. Это был новый больной, студент Дима. С этого дня каждое утро начиналось пением Интернационала. На Диму кричали, прогоняли его прочь, и тогда он уходил в уборную, и оттуда доносились приглушенные звуки пролетарского гимна. Днем Дима сидел где-нибудь в углу и долго, с большим вниманием читал какую-то вырезку из газеты. Я однажды заглянул ему через плечо и прочел заглавие статьи: «Кризис современного капитализма».
В другой раз меня разбудил чей-то незнакомый голос: человек громко говорил кому-то, стоя рядом с моей кроватью:
– …ну, так значит договорились. Встретимся в крематории. Как только выпишешься, сразу приходи в крематорий.
– Вы что это? Нашли место для свидания! – сказала санитарка.
– Да я там работаю, в крематории.
Вот, в нашей коллекции прибавился теперь еще и гробовщик, подумал я, и открыл глаза, чтобы взглянуть на представителя столь экзотической профессии. Это был невысокий человечек, на голове
