не решалась приступить к своей книге, как трудно давались каждая фраза, каждый абзац, у нее получилось это настолько искренне-доверительно, что зал замер. Тишина стояла беззвучная: седая, много повидавшая женщина рассказывала о юности, отданной войне.
— «И если жизнь не отняла война, в огне боев кого-то пощадила, заснеженных окопов целина нам в двадцать лет виски посеребрила», — совсем тихо прочла наконец Стахова. И замолчала. Молчали все, минуту, две, три… Вдруг зал взорвался аплодисментами, дети встали, хлопая, поднялись учителя, встали Тамара Егоровна, Лера…
Потом Лера читала стихи: о преданности и любви, о несказанном, небывалом счастье жить на этой земле, о высоких взлетах борьбы и торжественных красках победы. Дети были готовы слушать хоть до самого вечера. Дали звонок с урока, вновь на урок… Лишь тогда, волей-неволей, пришлось ребятам проститься с гостями.
— Ведите гостей домой, Валюша, — сказала Тамара Егоровна. — Мы вас на уроках подменим.
Чувствовалось: Лера и Елена Дмитриевна устали.
— Представляешь, Аленький: целую неделю на колесах! Можно с ума сойти! И говорим, говорим, — пожаловалась дорогой Лера. — К тебе вырвались просто отдохнуть. А получилось чудесно. Редкая по теплоте встреча… Завтра должны ехать, но сегодня… я обещала Елене Дмитриевне сельскую сказку. Теплый дом с ванной и русской печкой, тишину, парное молоко, моченые яблоки прямо из бочки… Надеюсь, не соврала? — с неподдельной тревогой спросила она.
— Все так и будет, — кивнула Валентина. — Затопим титан, купайтесь сколько угодно. Молоко у соседей возьмем парное. Яблок в подвале целая бочка.
— А теплой лежанки случайно нет у нас? С подушкой в цветной ситцевой наволочке, — мечтательно сказала Стахова.
— Есть! — улыбнулась Валентина. — Как говорит одна моя коллега, — есть, и будет, и знаем, где взять!
Вымылись, пообедали, прилегли отдохнуть. Валентина, села на кухне с тетрадками: гости гостями, а уроки на завтра потребуют своего. Лера уснула сразу; Елена Дмитриевна тоже затихла. Но спустя полчаса пришла к Валентине на кухню.
— Не помешаю? Можно посидеть на вашей лежанке?
— Сколько хотите, Елена Дмитриевна.
— Знаете, Валя, меня привело сюда не только занятие клуба, не только ваше письмо, — удобно примостила за спиной подушку Стахова. — Лера говорит, что мы с вами землячки… я тоже вологодская, учительствовала до войны. В Дальних Починках. Росла в Березовке.
— Я во Взгорье работала, после войны. Починковская в нашем районе, но где-то далеко, — с чувством некоторой скованности ответила Валентина: хоть и просто держится Стахова, все же не простой она человек. В Березовке бывала, красивое место.
— Да, — Стахова тихонько вздохнула. — Сколько утекло воды… Смерть мамы. Школа, в которой все сначала валилось из рук. Неудача в первой любви. Потеря ребенка…
— Откуда вы знаете мою жизнь? — встрепенулась Валентина. — Рассказала Лера?
— Я говорю о своей жизни, Валя.
— Значит, и вы… — Валентина сразу перестала стесняться Стаховой, осознав их общую в чем-то судьбу. — Вот вы какая… мне казалось, писатели — особые люди.
— Все люди — люди, Валя. И я была учителем. Потом — война, двадцать лет в журналистике… Много пришлось увидеть, пережить, прежде чем решилась что-то рассказать. На одном вечере моего супруга спросили: «Наверное, трудно вам, жена — писатель?» Он удивился: «Почему? Вовсе не трудно». Для него я жена… В районной газете случайно вы не работали?
— Работала. — Валентина рассмеялась. — Всего несколько месяцев. Бегом убежала в школу.
— Вы убежали, а я нет, — задумчиво проговорила Стахова. — Лера считает вас идеальным учителем. Мол, внешне, неброско, но — как река подо льдом: снаружи спокойно, а движется, движется…
— Лера — большой идеалист. Фантазерка. И уж любит так любит.
— Да. Люди для нее — лишь устроители или разрушители. Признавая только первых, как-то допускает и наличие вторых, иначе не было бы борьбы, — чуть улыбнулась Стахова. — Значит, сюда вас привез муж… Меня тоже. Он из Семипольска, прежде был Воронежской области… У нас сын и дочь. Есть внучка, Ирина, что значит, в переводе с греческого, мир. Может засунуть в волосы карандаш и заявить, что это бантик.
— У меня одна дочка, Алена. То есть у нас с Володей, — поправилась Валентина. — Привыкли мы, женщины, все брать на себя. Работа, дом, дети.
— А мужья только и знают: работа, работа, дома некогда гвоздя вколотить. — Глаза у Стаховой смеялись. — Все равно никаких упреков, не так ли?
— Какие упреки, устает до того — хоть на руках носи.
— И носим, — кивнула Стахова. — Хотя сами… Тоже работа, от которой бывает и скучно и горько.
— Горько бывает. Скучно — никогда, — покачала головой Валентина.
Они помолчали, полностью понимая друг друга, радуясь внутренне этому пониманию, тихим и светлым минутам отдохновения, которые подарила им жизнь.
— У вас много книг, — первой нарушила молчание Стахова.
— Собираем я, муж, дочь. Без книг нельзя, Елена Дмитриевна. В одной журнальной повести на днях я прочла, что, мол, школьные программы отпугивают детей от литературы. Мы, учителя, отпугиваем, а не программы. Не может привить любовь к книге тот, кто сам ее не любит и не понимает. Сколько у нас еще ремесленничества…
— А ведь в смысле кадров мы высоко поднялись. Когда я начинала, редко кто был с педтехникумом, чаще — курсы. Сейчас почти всюду учителя с законченным высшим, — возразила Стахова.
— С дипломами о высшем образовании, хотите сказать, — Валентина даже ладони сжала от напряжения, так хотелось точнее сформулировать давно мучившую ее мысль. — За последнее время я передумала всю свою жизнь и знаете, что поняла? В жизни учителя просто не может быть момента, когда он мог бы сказать, что его образование закончено. Особенно в наше время, когда каждый день приносит столько нового, неожиданного, — разве могу хотя бы я жить старым капиталом? Представьте, я училась в институте заочно, со мной сдавали экзамены учителя-литераторы со стажем десять — пятнадцать лет, некоторые знали «Отцы и дети» Тургенева лишь по отрывкам в учебнике… И они учат детей любви к Тургеневу! Больше того. — Она увлеклась, разгорячилась, потому, верно, что Стахова слушала не только внимательно, но и сочувственно. — Сейчас много стали говорить о воспитании, о комплексном воспитании. И опять — разве может быть такой момент, когда мы могли бы сказать, что воспитание человека завершено? Вот я воспитываю всю жизнь и сама беру что-то от окружающих, что-то даю им… Вне окружающей среды нельзя воспитать человека. А среда — это и семья, и школа, и мы все: добрые, злые, умные, недалекие, чуткие к чужой беде и равнодушные к ней… Важно научить человека точно знать, с кем он, выбирать лучшее, отметать злое… Вы говорите — газета. Попала я туда случайно, по горячке. Но именно в газете познала цену объективности, научилась смотреть на вещи шире. Без школы не мыслила жизни, но
