Однако раздражение настоятеля смягчала жалость. Бедная Уинифред! Как только монахини, заезжие дамы и ученицы монастыря Святой Амелии прослышали про новый монастырь и шикарные удобства в нем, они тут же в массовом порядке стали покидать стены обители. А как же иначе? Известно ведь, что стол Уинифред никогда не ломился от яств. Она экономила на дровах и угле и не позволяла заводить питомцев. Гостившие у нее дамы часто жаловались ему на отсутствие нормальных условий. А теперь они жили в новом уютном месте, где всегда горел огонь, а стол за ужином ломился от мяса и вина. Бедная Уинифред осталась здесь, в этих продуваемых залах с жалкой кучкой верных сестер. Если бы не дивные миниатюры, которые они рисовали, он уже давно прикрыл эту ветхую обитель.
Леди Милдред испекла овсяное печенье на меду — столь полезное для здоровья сестер лакомство. Но, поскольку в кладовой было практически пусто, она испекла ровно одиннадцать печений размером с грецкий орех — по одному каждой из сестер и Эндрю, смотрителю. Она не могла позволить, чтобы мать-настоятельница испытывала смущение из-за того, что ничем не может угостить аббата, поэтому вынесла тарелку, решив пожертвовать свое собственное печенье, чтобы аббат знал, как они гостеприимны. Однако, к изумлению леди Милдред и матери Уинифред, настоятель заграбастал сразу три печенья и тут же отправил их в рот. Они смотрели, как он двигает челюстями, пережевывая драгоценный овес с медом, и, звучно проглотив печенья, протянул руку и взял еще три. Печенья исчезли в мгновение ока, что привело мать Уинифред в негодование.
От аббата, запивающего довольно безвкусное, по его мнению, печенье кубком жидкого эля, не укрылся взгляд, которым обменялись женщины. Но он не обратил на это внимания. Отец Эдман не стал извиняться за свой аппетит, потому что считал, что Господу угодно, чтобы Его слуги хорошо питались. А как вы хотите, чтобы он обращал людей в христианство, если сам будет как пугало? И не скажет ли ему тогда язычник: «Какая польза от твоего Христа, если он допускает, чтобы Его дети голодали?» А настоятель Эдман очень серьезно занимался распространением христианства, потому что, хотя формально Англия и была христианской страной, аббату было прекрасно известно, что довольно большая часть населения до сих пор поклоняется деревьям и каменным кругам. Под тонкой оболочкой притворной набожности лежали древние суеверия и языческие понятия, поэтому битва за бессмертные людские души была нескончаемой. Он видел себя воином Господним, а всем известно, что солдаты должны хорошо питаться.
Вытерев руки о сутану, он перешел к насущным делам и полез в свой мешок за новой партией страниц, которые было необходимо украсить заглавными буквами. Он также привез для Уинифред книгу, которую нужно было украсить миниатюрами — еще один признак того, что времена меняются, потому что уже и миряне начали выказывать интерес к книгам.
— Заказчик хочет, чтобы на первой странице был изображен он, на коне, вооруженный щитом и в рыцарских доспехах. А в начале одного из псалмов должна быть изображена его дама.
Уинифред кивнула. Обычная просьба. Чаще всего она выбирала для дам сто первый псалом. По латыни он начинался с буквы D, которая была нужной формы и в которой можно было разместить человеческую фигурку. Кроме того, первая фраза в переводе на английский звучала как «и вопль мой да придет к тебе», что чрезвычайно нравилось дамам.
Хотя в Англии, да и по всей Европе, в настоящее время украшали миниатюрами самые разные книги, от Евангелий и литургических книг до книг Ветхого Завета и сборников повествований античных авторов, которые копировали каролингские переписчики, божественной специальностью отца Эдмана были псалтыри — книги псалмов, — украшенные библейскими сценами и такого высокого качества, какого благодаря Уинифред нельзя было сыскать больше во всей Англии. Картинки смотрелись как живые — на них были изображены человеческие фигурки в оживленных позах и одеяниях, которые будто колыхались на ветру. Поскольку Уинифред, как девушку, учила художница, воспитанная в духе Винчестерской школы живописи, ее работы отличались обилием синего и зеленого цветов, пышными обрамлениями из листьев и животных, и, кроме того, она вносила в них неповторимую особенность своего собственного стиля — всякие завитушки, вязь, и переплетенных между собой животных, напоминавших кельтские металлические изделия.
Центры по изготовлению книг яростно конкурировали между собой, каждое аббатство или собор желали, чтобы именно их книги пользовались наибольшей славой у королей и знати. Но процесс изготовления миниатюр был долгим, почти все аббатства и монастыри делали не больше двух книг в год. И одному из предшественников Эдмана пришла в голову мысль засадить за работу монахинь монастыря Святой Амелии, потому что руки у них тоньше, глаза зорче, они лучше подмечают детали — так пусть они работают над заглавными буквами, пока монахи будут переписывать основные тексты. Гордыня помешала предыдущему настоятелю открыть, что рисунки делают женщины, поэтому все считали, что их делают монахи Портминстерского аббатства — производят дивные творения искусства за короткое время. «Они работают с божественной скоростью», — говаривал настоятель.
Но теперь появились проблемы: новенькие послушницы в монастырь Святой Амелии не приходили, а первые художницы-монахини умирали одна за другой. Выход из этой ситуации придумал епископ. И хотя Эдман считал свое решением не только разумным, но и блестящим, он знал, что Уинифред сочтет иначе.
Нужно действовать осторожно, потому что он понятия не имеет, как она отреагирует на его известие. Нельзя забывать об этой ее предрасположенности к бунту. Поэтому, если он скажет ей напрямик, все будет потеряно. А аббат был тщеславен. Конечно, управлять целым аббатством — это уже достижение, но он чувствовал, что у него более высокое предназначение. В Портминстере строили новый кафедральный собор, а значит, туда понадобится назначить епископа. И этим епископом намеревался стать отец Эдман. Но осуществление его планов в большой степени зависело от того, будет ли Уинифред и дальше заниматься миниатюрами.
Пока настоятель поглощал печенья, предназначенные для одиннадцати человек, Уинифред велела принести в капитул готовые манускрипты. И сейчас Эдман рассматривал их. Краски, как всегда, были живыми и ошеломляющими. Он мог бы поклясться, что если притронуться к красному, то можно почувствовать биение сердца, а если понюхать желтый — то ощутишь запах лютиков. Аббат видел некую иронию в том, что сама Уинифред, чьи творения так волнующе животрепещущи, столь уныла и бесцветна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
