«Величайшая! — мысленно взмолился он. — Позволь своему избраннику восстановить справедливость! Не оставь Руса, Величайшая!», — богиня, по обыкновению, не ответила.
Вовчик не совершал прыжков с парашютом, тем более затяжных. Вначале падения он подумал, что ощущения, по всей видимости, были бы схожими. Долгое свободное падение с тошнотою в груди и страхом в коленях. Разве что воздух в лицо не бил, да летел он не в чистом небе а в извилистой песчаной трубе. К середине путешествия он задумался: а не слишком ли долго длится полет? От этой мысли страх из коленок серой мышкой пополз наверх и угнездился где-то в области сердца. Рус крепился, держался изо всех сил, стараясь убедить себя, что так и должно быть, но стены тоннеля начали таять, открывая глубокую черноту, и противный грызун впился в сочную мякоть. Пасынок Френома, глядя на окружившую его тьму, впал в ступор. Мысли возникали сами по себе, в произвольном порядке; скакали, кружились, носились туда-сюда и, как шарики спортлото, со звоном отражались от стенок черепа. Тело, растянутое в бесконечном пространстве, таковым и воспринималось: расплывшимся, безразмерным, гигантским. Будто все вокруг и было его телом, вся эта темная реальность была им. Мгла, поглотившая его суть, напоминала века, проведенные неведомо где; там, где он заново себя собрал, где искал себя в буквальном смысле, по кусочкам. И время замерло. Или расползлось — определить было невозможно.
В конце пути Рус вспомнил все. И забылся.
Глава 20
Очнулся он от соленой воды, неприятно облившей лицо. Захлебнулся, закашлялся, тряся головой и выпучивая глаза. На «божьего сына», на его чумной, ошарашенный вид, было жалко смотреть. Если бы Рус попал в море, то неизвестно, как бы выкручивался. Инстинкт бы, конечно, заставил грести наверх, но догадался бы не вдохнуть в самый первый момент? Впрочем, верные друзья — Духи наверняка помогли бы. На палубе корабля, на руках у Гариланта, он приходил в себя целый статер. Шумно дышал, открыв рот, словно не из «тропы» вышел, а из тяжелого боя. Сходство со схваткой добавляла неизвестно при каких обстоятельствах прокушенная губа, кровь из которой оставила след на подбородке. Рана, впрочем, быстро затягивалась.
Погода стояла тихая, был полный штиль. Воздух был удивительно свеж и прозрачен. Последнее облачко растаяло вдали еще на закате. Под звездным, неимоверно ярким, удивительно прекрасным небом, когда всерьез думается, что стоит только вытянуть руку и сверкающей тверди можно легко коснуться, ощутив её приятную хрустальную прохладу, — собрались все двадцать пять этрусков и пятьдесят кушингов — половина экипажа судна. Они беспорядочно, совсем не по-военному окружили Руса, сидящего прямо на досках палубы. Месяц рано скатился за горизонтом, но для того, чтобы разглядеть одухотворенное задумчивое лицо пасынка Френома, блеска далеких светил вполне хватало. Его одежда — распахнутый кожаный плащ, тирские походные брюки, сапоги, теплая темная каганская рубаха с выступающей из-под неё верхним краем нательной туники из тонкой каганской же ткани, была высушена быстро созданной структурой из богатого арсенала Хранящих. Доклад Гариланта он слушал рассеяно, пребывая в глубокой задумчивости. Командующий даже засомневался: а слышит ли Божий сын его вовсе? Остановился. Но Рус показал, одним лишь движением век, что речам начальника экспедиции внемлет.
Этруск сухо, коротко рассказал о борьбе со штормами, которые преследовали их корабли на протяжении всего сезона Бурь, заочно похвалил кушинарских корабелов, построивших «прочную посудину», на что присутствовавший рядом капитан «Руса Четвертого» изумленно хмыкнул (в их личных беседах звучала прямо противоположная оценка); описал случайную встречу с пиратами, искренне пожелав им «попировать в чертогах»; упомянул о забытом в Ойкумене архипелаге, куда их однажды прибило и где они «немного поохотились, а то рыба да кальмары уже в горло не лезут»; доложил о двух досмотренных командой «Руса Четвертого» и трех «Добрым Эйем» купеческих судах, и более подробно остановился на встрече с военной галерой имперцев.
— При встрече мы немного повздорили. — Этруски довольно загомонили, вспоминая краткий конфликт, согревший их души.
Скука надоела сильнее, чем тошнотворная рыба. Конфликты случались все чаще и чаще, командирам становилось все труднее и труднее сдерживать подчиненных, причем, и тех и других, — в ответ на горячность этрусков заводились и самые флегматичные кушинги, — и вдруг, как подарок к празднику Братьев Френома, — корабль, ощетинившийся скорпионами. Команда взвыла от счастья. Радостно постреляли, весело поманеврировали. Отбили абордаж, атаковали сами — выплеснули дурную кровь и лишний адреналин. И потом, в течении целой декады, с наслаждением вспоминали изумленные лица мульских моряков, слышавших свои, родные ругательства на неплохом общеимперском. Хвала богам, никто не погиб. Обеим сторонам хватило разума остановиться на десятке раненых.
— Капитаном у них был Катон Юсида, шианец. Узкоглазый, желтый. И половина команды была из шиана, одной из восточных прибрежных провинций империи. Но внешность — ерунда, князь. Меня этим не удивишь. Я видел каганов, встречал людей таких же черных, как они, так что это все мелочи. Поразило меня другое… — Гарилант, собираясь с мыслями, взял паузу, а Рус, приняв какое-то решение, наконец-то поднялся с палубы и с наслаждением потянулся.
— Так что там неправильного у шианцев? — напомнил пасынок, буквально глотая воздух, пропитанный ароматами южного моря. Показалось, будто он только сейчас, буквально мгновенье назад вернулся из страшно далеких мест и с грустным удивлением, неожиданно для себя открывает красоты родного края.
— Нет, князь, не у шианцев. У имперцев в целом. Во-первых, дисциплина. О нашем войске говорить не будем, у нас она всегда была не в почете, но возьмем хотя бы гроппонтцев. Приказ «молчать» они бы выполнили беспрекословно. Но представь, когда какому-нибудь воину, застывшему в парадном в строю, чужой боец, недавний противник, специально наступит на ногу, нагло глядя прямо в глаза, то как думаешь, как бы отреагировал вышколенный гроппонтец?
— А имперец? Неужели смолчал? — живо переспросил Рус.
— И бровью не повел. А перед этим дрался отчаянно, Богдана в рубке знатно приложил. Тот, собственно, поэтому и взъелся: захотел поквитаться, на бой вызвать.
Один из этрусков, сравнительно небольшого роста (лишь на палец выше Руса), ссутулился, став ниже пасынка, и стыдливо спрятал глаза. Среди его товарищей послышались сдержанные смешки. Вообще-то все разведчики, включая Гариланта, отличались маленьким ростом — это являлось одним из критериев отбора.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
