— Рыба великолепна. Что это за рецепт?
Кангранде взмахнул рукой.
— Где Кардарелли? Тьфу, на кухне, конечно, где же ему быть? — Кангранде щелкнул пальцами. — Тут среди нас имеется настоящий гурман. — Кангранде вытянул шею и принялся высматривать Морсикато. — Джузеппе! Вынырни из кубка и ответь нам на один вопрос!
Морсикато, сидевший на другом конце стола с личным врачом Кангранде, поднял голову.
— Мессэр Джакомо желает узнать рецепт этого блюда.
— Я лично справлялся у Кардарелли, — зарокотал Морсикато. — Рыбу нужно поместить в горячую воду, но прежде отрезать голову и удалить кости, не повредив брюшка. Затем намазать кожицу начинкой и закрыть каждую рыбину так, чтобы мясо оказалось снаружи, а кожа внутри. Вывернуть наизнанку, иными словами. Перемолоть майоран, шафран, розмарин, шалфей, смешать все с рыбным филе и наполнить этой смесью анчоусы или сардины так, чтобы начинка была между кожей и мясом, а также внутри. После зажарить.
Напротив Пьетро облизывал губы Баилардино да Ногарола.
— Мне и в самых смелых кулинарных фантазиях не представлялось, что кости из рыбы можно удалить через спину. А какой в этом смысл?
Морсикато с видом мудреца почесал бороду.
— Видите ли, у некоторых жирных рыб — а надо вам сказать, что эта практика — вынимать кости через спину — используется исключительно при приготовлении молочных поросят и жирной рыбы, — так вот, у некоторых жирных рыб жир выделяется при непосредственном соприкосновении с огнем. Если готовить рыбу именно так, результат будет отличный еще и с точки зрения аромата.
Через стол послышался голос Нико да Лоццо:
— Никого не беспокоит, что врач так поднаторел в вопросах жарки, варки и прочих издевательств над живой плотью?
— Удивительно другое: как широта интересов доктора Морсикато уживается с его любовью заложить за воротник?
— Просто природа наделила меня необычайно тонким вкусом и обонянием, и где же, как не в дегустации вин, использовать мне эти качества? — ядовито заметил Морсикато.
— Лучшее вино — веронское вино, что тут дегустировать! — Баилардино стукнул кулаком по столу.
— Лично я, — вмешался Данте, — полностью согласен с Диогеном. Лучшее вино — то, которым тебя угощают.
Гости одобрительно загудели.
— Еще ни одна поэма не была написана трезвенником, — заметил Джакомо Гранде, поднимая кубок и кивая Данте.
— Мессэр Джакомо разбирается в поэзии. — Данте повторил жест Гранде. — Жаль, что он не разбирается в шитье мужского платья, а не то он бы велел высечь портного своего племянника.
Пьетро поперхнулся вином. Остальные гости кашлем пытались замаскировать смешки. Гранде скроил снисходительную улыбку, рукою удерживая Марцилио, который хотел вскочить с места.
— Что сталось с Мацирием Афинским — вино, говорил он, помогает находить друзей, согревает и соединяет сердца.
— In vino veritas, — пожал плечами Данте.
Кангранде щелкнул пальцами.
— Так должно быть! Сегодня здесь собрались лучшие и достойнейшие! Давненько у меня не пировало одновременно столько выдающихся людей. Синьор Алагьери, скажите, когда мы с вами последний раз здесь обедали?
Пьетро в этих словах послышалась попытка манипулировать отцом. Данте, ни разу не замеченный в подхалимстве, поджал тонкие губы. В глазах его заплясали искры.
— Вы оставили нас во время свадьбы вашего племянника, мой господин. Теперь дайте подумать. Выходит, мы не обедали вместе с тех самых пор, как ваш брат Бартоломео, упокой, Господи, его душу, получил власть, которая после перешла к вам.
Гости перекрестились при упоминании о первом покровителе Данте. Баилардино, нагнув голову, зашептал: «Царствие ему небесное».
Кангранде посторонился, чтобы слуга поставил перед ним очередное блюдо, и глаза его недобро сверкнули.
— Упокой, Господи, душу брата моего. Однако, по-моему, ты ошибаешься, поэт. Я помню, как красноречив ты был на похоронах Бартоломео. А потом, через несколько месяцев, уже при Альбоино, ты снова приехал в Верону. Конечно же, ты здесь обедал, прежде чем продолжить скитания.
— Ах да. Как же я забыл о костях.
Знаменитая allegria засияла на лице Кангранде.
— Верно. Было дело. — Он возвысил голос. — Синьоры, вы можете не верить, но в свое время я любил грубые шутки.
— Воля ваша, не верим, — послышалось со всех сторон.
Кангранде в знак подтверждения махнул рукой.
— Знаю, знаю, такое трудно себе представить. Однако когда синьор Алагьери в первый раз здесь гостил, я решил испытать его терпение. Альбоино давал пир. Я велел слугам собрать все кости со всех тарелок и сложить их под стулом мессэра Данте. В итоге их оказалась целая гора, и собаки, бедные, глядя на нее, слюной исходили. — Кангранде передернул плечами. — Я был чрезвычайно доволен своей шуткой. А все потому, что накануне обиделся на мессэра Данте.
— Быть не может, — пробормотал Пьетро. Поко хихикал в рукав, Данте застыл над тарелкой.
Кангранде не расслышал реплики Пьетро.
— Однако последнее слово все же осталось за нашим другом, пришедшим прямо из ада. Что вы тогда сказали, мессэр Данте?
Поэт уступил своей страсти порисоваться.
— Я сказал следующее: cani[49] гложут свои кости, я же, поскольку не являюсь ничьей сучкой, кости оставляю для них.
Пьетро, никогда не слыхавший этой истории, расхохотался вместе со всеми.
— Да, недаром люди превозносят остроумие синьора Алагьери, — заметил Баилардино.
— Хотя бы сегодня — синьор Алагьери в очередной раз подтвердил свою репутацию острослова, — произнес отец Марьотто, сидевший за соседним столом.
— Вот-вот, — подхватил Баилардино. — Как он прошелся насчет свежеиспеченных веронских аристократов. Вико, как тебя назвал мессэр Данте? Крошкой-капуанцем?
Людовико Капеселатро слегка покраснел. Впрочем, Данте сам ответил, прежде чем капуанец успел раскрыть рот.
— Я назвал его синьором Капуллетто.
— Да, точно! — Баилардино хлопнул себя по коленке. — Капуллетто — капуанец в миниатюре. Мне нравится!
Не в правилах Данте было смягчать собственные колкости, однако на сей раз он отступил от правил.
— Этот титул с глубоким смыслом, синьоры, — заверил он.
— Ну конечно, — подтвердил Кангранде, локтем толкая своего друга, взявшего менторский тон. — Вы ведь помните семейство Капеллетти?
— Еще бы не помнить! — воскликнул Баилардино. — Лет за десять до твоего рождения, везунчик, они мне всю плешь проели. А теперь никого в живых не осталось — либо убиты, либо сами повымерли. Когда бишь это случилось? Кажется, еще при старине Барто.
