Сердце билось спокойно, я весь собрался.
— Ну, с Богом, что ли… — буркнул под нос по старой привычке.
Резкое движение — чирк! Головка коснулась шершавой терки…
И тут бабахнуло!
Не было ни шипения, ни ожидания — ничего! Мгновенная вспышка, такая, что глаза чуть не выжгло сквозь толстые стекла. И грохот — мама дорогая! Куда там моим прошлым неудачным опытам! Будто из пушки рядом саданули.
Меня швырнуло назад с такой дури, что я спиной о стену сарая приложился и мешком сполз на пол. В ушах — непроходящий гул, будто колокол над головой раскачали. Перед глазами все плывет, красные пятна пляшут. А в нос шибануло так, что дыхание сперло — вонь едкая.
Попытался встать — куда там! Тело как ватное, не слушается. Руки и морду жгло огнем — видать, опалило здорово. Сквозь звон в башке слышу — крики снаружи! Потап, что ли? Или охрана на грохот примчалась? Кто-то в дверь ломится со страшной силой — похоже, заклинило ее взрывом.
Петя допрыгался, видать…
Последнее, что успел разглядеть, прежде чем сознание стало уплывать, — как пламя уже лижет мой деревянный верстак, жадно так пожирает…
И темнота…
Глава 5
Ох, ну и денек выдался… В себя приходил тяжело, урывками, будто из черной, вязкой топи выныривал. Первое — башка раскалывается, будто кувалдой по ней приложили, не иначе. Потом — жжение, руки, лицо — огнем горят, аж выть хочется. В ушах звон стоит, не переставая, да еще бормотание какое-то глухое.
Веки разлепил с трудом. Перед глазами — муть, все плывет, двоится. Сквозь эту хренову пелену разглядел знакомый потолок, бревенчатый, в каморке моей, где жил после того, как Шлаттер избу ту выделил… И рядом — рожа Потапа, перекошенная от страха.
— Очухался… Батюшка ты наш, Петр Алексеич… Слава Те Хосподи! — завозился он, тряпку какую-то к руке моей обожженной прикладывает. А от нее жжет только сильнее, зараза!
— Убери, — хриплю. Голос — не мой, сиплый, слабый. — Что… что было-то?
— Дык рвануло как, батюшка! Аж затрясло все! — затараторил Потап. — Мы с караулом дверь-то высадили, а там — дым коромыслом, гарь, вонь… а вы на полу, без чувств… Еле выволокли вас оттуда… Ох, грехи наши тяжкие, прости Господи…
Значит, точно бабахнуло. Не привиделось. А я живой. Уже хорошо. Хотя состояние — врагу не пожелаешь. Голова на части разваливается, руки-морда огнем пылают, все тело ноет, как будто меня палками били.
Тут дверь настежь и вваливается мрачный Орлов. За ним — человечек какой-то в штатском, с саквояжем — лекарь, видать.
— Очнулся? Ну, слава Создателю! — Орлов подошел ближе, вглядывается. — Как ты, Петр? Дюже досталось?
— Башка трещит… руки… огнем горят… А так — вроде цел… — пробормотал я, пытаясь сфокусировать взгляд.
Лекарь тут же засуетился. Пощупал пульс, в глаза зыркнул, велел Потапу воды чистой да тряпок тащить. Начал ожоги мазать какой-то дрянью вонючей — травами несет и кислятиной какой-то. Больно — аж зубы сводит, но терплю, куда деваться.
— Ожоги неглубокие, — бубнит лекарь деловито, повязки накладывая. — Кости целы. Сотрясение мозга изрядное, да ушибы. Недельки две отлежаться надобно, в покое полном. Я вам порошков дам… успокоительных…
— Какой к лешему покой⁈ — я рыпнулся было встать, да голова кругом пошла. — Некогда мне валяться!
— А придется, Петр Алексеич, — строго так говорит Орлов. — Нам ты живой нужен, соображающий, а не калека полумертвый. Пару дней точно пролежишь, под приглядом. А там поглядим.
Повернулся к лекарю:
— Благодарствую, доктор. Делайте, что надобно. Потап, — кивнул денщику, — гляди мне, глаз не спускать! И лекаря слушать во всем!
Лекарь опять колдует надо мной, а Орлов к столу отошел, где уже примостился какой-то писарь из шлаттеровской конторы и знай себе скрипит пером, бумагу марает.
— Чего это он там строчит? — шепчу Орлову, когда лекарь отвернулся.
— Рапорт, — мрачнеет Орлов. — Шлаттер уже подсуетился. О происшествии чрезвычайном. Несчастный случай, мол, при опытах опасных, по вине фельдфебеля Смирнова. Так и запишут, будь уверен.
— Как несчастный случай⁈ По моей вине⁈ — аж задохнулся от такой наглости. — Да это ж еще выяснить надо что случилось!
— Тихо, Петр, тихо! — Орлов понизил голос, оглядываясь на писаря. — Понимаю я все. Но сейчас по-другому нельзя. Версия официальная пока такая. Для всех проще. И для Шлаттера этого трусливого, и для нас с тобой. Разбираться опосля будем. Главное — жив остался. Остальное — приложится. Отдыхай давай. Скоро загляну.
Он вышел, а я остался с этим молчаливым лекарем, перепуганным Потапом да с писцом, который все скрипел, оформляя мою «вину».
Мало того, что чуть на тот свет не отправили, так теперь еще и виноватым делают! Несчастный случай… Как же! Уверен — диверсия. Опять. И доказать надо. Только сперва в себя прийти надо хоть немного.
Черт бы побрал этот восемнадцатый век!
Пару дней я и впрямь пластом лежал. Лекарь потчевал меня какой-то сонной дрянью в порошках, а Потап, бедолага, отпаивал травками по бабкиным рецептам. Голова помаленьку отпускала, гул в ушах вроде потише стал, да и ожоги под тряпками уже не так огнем драли. Тело, конечно, ныло все, но я уже мог и присесть, и даже ковылять помаленьку. Орлов заглядывал каждый день, таскал новости с завода (дело там без меня, ясное дело, встало) и бубнил одно и то же, Яков Вилимович Брюс в курсе, все под контролем держит, велел мне сидеть тихо и беречься.
Ага, беречься… Несчастный случай? Да щас! Не верю ни на грош! Я ж с этими смесями не первый день ковырялся, сколько раз уже мешал, все до грамма выверено было, технология притерта. А тут пятый запал, точь-в-точь как предыдущие четыре, которые нормально сработали, — возьми да и рвани так, что чуть концы не отдал… Нет, тут точно что-то нечисто. Надо было самому туда сунуться, поглядеть на этот разгром, пока там все следы не затоптали или пока Шлаттер не велел все под метелку убрать, чтоб и духу этого «инцидента» не осталось.
На третий день, как оклемался вроде маленько, я Орлову твердо заявил:
— Ваше благородие, веди меня в тот сарай! Не могу я тут киснуть! Надо самому глянуть, что там да как! А то правды так и
