В сентябре 1921 года он выехал за границу. Маршрут — Англия и США. Выезжая тогда, он уже знал, что пробудет после этого в России недолго, что его ждет новая гастрольная поездка в Америку. А дальше видно будет.
Его концерты в Англии проходили триумфально. Так как в Поволжье в то время был сильный голод, Шаляпин собирал деньги в помощь голодающим. По его словам, он передал советскому посольству в Англии 1400 фунтов стерлингов для этой цели. В контракте, подписанном в Америку, он обязывался никаких сборов в пользу Советской России не делать.
«Я совершенно удивлен, что такая подпись моя будто бы запрещает мне давать концерты в пользу голодающих. По крайней мере, агент или так называемый „манажер“, с которым я заключил договор на несколько концертов, прислал мне копию с бумаги Вашингтона, и теперь только по приезде в New York я выясню, в чем тут дело. Мне кажется, что и тут не без шантажа», — писал он в октябре 1921 года, выезжая из Риги на пароходе, который вез его в США. Вместе с ним на пароходе оказались композитор Рихард Штраус, против творчества которого он недавно высказывался, имея в виду репертуар бывшего Мариинского театра, и английский писатель Уэллс. С последним Шаляпин был знаком. Теперь они втроем посиживали в пароходном баре и пили виски с содовой, мирно беседуя.
Свои спектакли и концерты в США он называл «хождением по канатам». Ему приходилось проводить много ночей в поездах, так как он колесил по всей стране. Маршрут был изнурительным и даже для него, человека поразительно выносливого, непосильным. К тому же во время поездок он заболел, пришлось отменить назначенные выступления, а его обязали заплатить антрепренеру за семь отмененных концертов. Потом он вынужден был наверстывать потерянное время и потерянные деньги.
После США он выехал вновь в Лондон, а оттуда, через Берлин, в Россию.
В Нью-Йорке он пел в Метрополитен-опера. Случаю было угодно, чтобы ему отвели сценическую уборную его друга, умершего уже итальянского певца Карузо. Воспоминания о недавнем прошлом овладели Шаляпиным. На стене уборной он написал следующие стихи:
Сегодня с трепетной душойВ твою актерскую обительВошел я — друг «далекий» мой!………………………………Но ты, певец страны полденной,Холодной смертью пораженный,Лежишь в земле — тебя здесь нет!…И пла́чу я! — И мне в ответВ воспоминаньях о Карузо —Тихонько плачет твоя муза!
Он вернулся ненадолго в Петроград, выступил 17 апреля 1922 года в «Борисе Годунове», в спектакле, данном в бенефис хора и оркестра. Это было его последнее выступление на родине.
В городе уже знали, что он надолго уезжает за границу, и публика сердечно прощалась с великим артистом, желая ему успешного путешествия и скорейшего возвращения. Все были уверены, что так оно и будет.
Он уехал не один, а со своей петербургской семьей, второй женой Марией Валентиновной, дочерьми и падчерицей. Иола Игнатьевна с детьми, кроме Лидии, которая уже жила в Берлине, оставалась в Москве. Уезжал он не налегке, а взяв с собой большое имущество, словом, не в короткое путешествие. Он просил разрешения вывезти много вещей из своего петроградского дома. Разрешение, разумеется, было дано.
Думал ли он вернуться?..
Глава XVI
ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ
Не скрою, что чувство тоски по России, которым болеют (или здоровы) многие русские люди за границей, мне вообще не свойственно. Оттого ли, что я привык скитаться по всему земному шару, или по какой-либо другой причине, а по родине я обыкновенно не тоскую. Но, странствуя по свету и всматриваясь мельком в нравы различных народов, в жизнь различных стран, я всегда вспоминаю мой собственный народ, мою собственную страну. Вспоминаю прошлое, хорошее и дурное, личное и вообще человеческое. А как только вспомню — взгрустну.
Ф. Шаляпин
Уезжая из Советской России, он поручил наблюдать за петроградским домом И. Г. Дворищину, который теперь уже в Петроградском Академическом театре оперы и балета трудился как режиссер по возобновлению старых постановок, по вводам артистов.
По всему было видно, что уехал Шаляпин надолго.
Маршрут его лежал через Скандинавию в Англию, далее в США. Артист, который когда-то с ужасом говорил об условиях гастролей в Америке, о малоразвитой в музыкальном отношении публике, о ненасытных импресарио, теперь, не задумываясь, ехал в США.
Он дал пять концертов в Швеции и Норвегии, затем — пять в Англии. Далее направился на шесть месяцев в Америку. «Вот они, проклятые деньги и вынужденность их иметь!!!» — писал он.
Его встретили в определенных кругах с недоверием, как прибывшего из Советской России. К тому же наша страна еще не была признана западными государствами. «Здесь, куда ни придешь и кому ни покажешь советский паспорт, — так от тебя, как черти от ладана, все бегут». И выражал надежду: «Я думаю, что к будущему году Советы будут признаны Европой и Америкой, и тогда мы заживем более или менее хорошо. Дал бы бог, а то надоело».
Так началась его жизнь вдали от родины. Вместе с семьей он оседает в Париже, но практически проводит там очень мало времени. Длительные гастроли в разных государствах Европы и Америки гонят его из страны в страну, из города в город.
В первые годы он строит надежды на то, что вот-вот государства признают СССР, и тогда все станет на место.
«Будем надеяться, что в будущем, когда все окрепнет и властям не будут мешать заграничники, мы хорошо заработаем также и на театрах. Признаться, я не ожидал, чтобы Америка так бурливо восстала против признания нашего правительства. Ну, да черт с ними. Я думаю, это вопрос времени. А если нас признают, то жизнь наша, думается мне, будет хорошей — все как один заработают, и машина пойдет полным ходом. Потерпим!»
При этом свое возвращение он обставляет какими-то особыми оговорками. Ему многое не нравится в театральных порядках на родине, в частности то, что актеры стали «политиканничать», вместо того, чтобы заниматься своим настоящим делом. Он с иронией называет некоторые имена театральных деятелей, которые на родине нынче в чести и т. п.
Если разобраться в высказываниях, изложенных в письмах первых лет эмиграции, вдуматься в причины недовольства тем, что якобы происходит в советском театре вообще и в бывшем Мариинском в частности, то создается впечатление: он сам себя уговаривает, что имеет основания быть чем-то недовольным и что ему надлежит выдвигать какие-то условия прежде чем вернуться домой. Но, уговаривая себя, он в то же время внятно объясняет, что его держит за рубежом — деньги.
Мотив денег проходит красной нитью через большинство писем Шаляпина в Россию. В январе 1924 года, находясь в Чикаго, он пишет дочери:
«Может быть, после будущего сезона в состоянии буду работать у себя на родине, ну, а пока что надо подкрепиться материально, а то я ведь уже немолод!!!» В декабре того же года из Миннеаполиса (США): «По России и по вас по всех скучаю, конечно, ужасно, а с другой стороны, необходимость заработать деньги заставляет меня сидеть здесь и в Европе. Как посмотрю, очень уж много народу, которому нужно помочь […] Слава богу, что еще хватает сил, а то ведь 1 февраля мне стукнет 52 годика. А в будущем, ведь если не запоешь, так уж никто и гроша не даст. Приходится думать об этом, и очень».
Еще спустя полгода пишет из Баден-Бадена, где лечится от сахарной болезни: «Ужасно противно иметь нужду в деньгах. Много добыча их отнимает здоровья и счастья. Детей вижу мало, друзей почти никогда, — отвратительно! А что делать???»
В то же время он ведет переговоры с директором академических театров И. В. Экскузовичем через Дворищина о возвращении в Ленинград. Он назначает Экскузовичу свидание в Берлине для переговоров о новом контракте на выступления в России. Экскузович в Берлин не приехал, и Шаляпин заключил договоры на длительные гастроли в Америке, Германии, Австрии, Австралии, Новой Зеландии. Он пишет Дворищину в октябре 1924 года: «…Снова в Россию не попаду года два с половиной».
К тому времени, то есть к 1924 году, все дети, кроме старшей дочери Ирины Федоровны, оставшейся в Москве, оказались за рубежом.
Обретя вторую семью, Шаляпин нисколько не ослабляет интереса к детям от первого брака. Он сердечно относится к Иоле Игнатьевне, всегда в письмах расспрашивает о ней. Когда она выезжает ненадолго в родную ей Италию, он ведет переписку с ней. Когда она привозит из Советской России сыновей Федора и Бориса, он общается с нею как с близким человеком. Однако Иола Игнатьевна, итальянка по рождению, не оставляет Россию. Она становится москвичкой и не покидает старшей дочери Ирины, которая теперь замужем и служит в театре. В отличие от Марии Валентиновны, Иола Игнатьевна нашла в России вторую родину. Шаляпин оформил развод с нею только в 1927 году.
