Читаем без скачивания Следствие не закончено - Юрий Лаптев

— Подождите, товарищ Торопчин!.. Во-первых, бюро райкома — это не камера следователя. А во-вторых, за все время моей работы в райкоме ни одного коммуниста на бюро напрасно не обвинили. Но уж если вас вызывают…

Васильева увидела на лице Торопчина неподдельное страдание. Уж очень любил и уважал Иван Григорьевич эту маленькую, всегда такую приветливую с ним женщину. Но и она, по-видимому, считает его виноватым.

— Только никто тебя, Иван Григорьевич, на бюро вызывать не собирается!

Хотя и привык Торопчин к крутым поворотам в разговорах с Васильевой, сейчас просто не поверил своим ушам.

— Думал, правда, один товарищ. И матерьяльчик кое-какой накопил — из недорогих ситчик. Да без меня не решился. А я… я тоже не решаюсь. Вон ведь ты какой оказался задиристый! — Васильева рассмеялась и своей маленькой ручкой по-матерински ласково поправила Ивану Григорьевичу загнувшийся воротник гимнастерки.

— Спасибо вам, Наталья Захаровна. — У Торопчина на глазах показались слезы. — Молодой я пока коммунист, но горжусь тем, что не только не имел ни одного взыскания, но и оправдываться мне не пришлось ни разу. Может быть, это и наивно, но… обещание я такое дал отцу-коммунисту, двум братьям и сестричке Наташе… на фронте еще.

— Как это хорошо…

Наталья Захаровна поспешно отвернулась от Торопчина и, склонив голову, пошла обратно. Иван Григорьевич дал ей отойти несколько шагов и тронулся следом. Так и шел, не приближаясь и не отставая, до самой машины.

— Накурил-то ты тут как, Васенька! Это что — солнца не видно, — шутливо сказала Васильева шоферу и повернулась к приближавшемуся Торопчину.

На секунду задумалась, склонив голову и пытаясь запрятать под косынку выбившуюся прядку волос. Потом заговорила, все еще обдумывая:

— Значит так, Иван Григорьевич, заявление Бубенцова под сукно мы не положим… Откровенно говоря, не хочу я этого делать. Уверена, что разговоры о вашем конфликте идут под каждой крышей села. Так или нет?

— Безусловно, — не колеблясь, подтвердил Торопчин. Подумав, добавил: — И думаю, что полного единодушия у колхозников в этом вопросе нет… Даже не думаю, а знаю.

— Видишь вот, — лицо Васильевой стало озабоченным. — А ведь даже от маленькой трещинки большой котел дребезжит. Значит, надо внести в этот вопрос ясность. И сделать это должны не мы, а сами колхозники. Как ты смотришь на открытое партийное собрание?

— Вы просто читаете мои мысли, Наталья Захаровна, — Торопчин улыбнулся.

— Ну да, я ведь не фокусник. Просто, наверное, думаем мы с тобой одинаково. Только постарайся, чтобы на собрание пришло как можно больше народу.

— Все придут!

— Посмотрим… Да, а кинокартину вам сегодня прислали? — спросила Васильева уже из машины.

— Будет картина.

— А какая?.. В район ведь сразу две пришло.

— «Адмирал Нахимов».

— Чего же ты смеешься, Иван Григорьевич?

— Просто так… Настроение у меня сегодня очень хорошее, Наталья Захаровна.

Долго, очень долго провожал Торопчин взглядом уносившуюся по прямой дороге машину, И только когда автомобиль, в последний раз явственно вырисовавшись на гребне, исчез под уклоном, Иван Григорьевич повернулся и, улыбаясь, зашагал к селу.

…Русского солдата знает целый мир.Адмирал Нахимов турка победил!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Иван Григорьевич не ошибался, уверяя Васильеву, что на открытое партийное собрание все придут.

Действительно, обсуждать, если и не конфликт, то расхождение во взглядах между председателем колхоза Бубенцовым и секретарем партийной организации Торопчиным собралось почти все село. Приплелись совсем ветхие старики; первыми, еще задолго до начала собрания, явились пионеры и, пока суд да дело, занялись игрой местного происхождения с туманным названием — «чикало-бегало». Нечто вроде лапты, только позлее и поэтому азартнее.

Пришли даже люди из соседних колхозов, особенно из колхоза «Светлый путь», где соответствующую подготовку провел Павел Савельевич Ефремов.

Далеко не все, а может быть, и не большинство колхозников, ясно представляли себе, в чем же, собственно, сущность конфликта?.. Несомненно, что оба, и Бубенцов и Торопчин, стоят за колхоз. И оба трудятся на пользу общему делу. И оба — члены партии и фронтовики, отличившиеся в боях. Наконец оба занесены на областную доску почета. Чего, спрашивается, не поделили люди?

Загадочность всегда возбуждает интерес и вызывает самые различные толкования, иногда и очень далекие от истины.

Так, например, один дотянувший, наконец, до детского ума старичок додумался до такого:

— Торопчин, слышь, в Москву весь колхоз перегнать собирается. Пешим ходом. А Бубенцов ни в какую: «У меня, говорит, здесь кости родителев моих сохраняются». За Федора и руку поднимать будем. Прожили, сла-те боже, жизнь, не повидав Москвы, и ничего, не хуже других жили. Бог с ней.

Недалеко ушла от «не повидавшего Москвы» старичка и всегда и во всем осведомленная Аграфена Присыпкина.

— Знаем мы, почему у Бубенцова с Торопчиным стежки разошлись. Мы, бабоньки, все знаем, научились уму-разуму за тридцать-то лет! — ораторствовала она в «бабьем клубе» у колодца. И, подготовив этим увесистым «знаем» слушательниц, сообщила для большой доходчивости шепотом: — Торопчину, слышь, по партийной линии наказ пришел, чтобы больше чем по килу на трудодень колхозникам не выдавать.

— А постановление-то как же правительственное? — вытягивая бадейку, спросила Аграфену Василиса Токарева.

— Далось тебе это постановление! — обиделась Присыпкина. — Надо людей на поле заманить чем-то, вот и сулят.

— То-то тебя заманили, — насмешливо глядя на рябое, по-глупому озабоченное лицо Аграфены, сказала вторая женщина — Степанида Камынина. Она уже налила свои ведра, но задержалась. Так и стояла с коромыслом на плече.

В последнее время все меньше и меньше пользовались успехом у женщин «самые свежие» новости Присыпкиной. Но Аграфена не сдавалась. Такая уж вредная старуха была — не дай ей поговорить, дня не проживет, как из переспелого гриба-пухляка пыль пахучая, так из Присыпкиной сплетни летят.

Вот и сейчас, чего, спрашивается, без ведер к колодцу пришла?.. А вот для чего.

— На выселки Антониде Лущенковой письмо от мужа пришло. Я к ней телка приторговать ходила. А муж у Антониды в моряках служит в Одессе-городе. Ну и пишет. Стоит, слышь, там уже которую неделю агромадный американский корабль. Стоит и стоит у пристани.

— Ну и бес с ним! Пускай стоит. — У Камыниной затекло плечо, и она переложила коромысло с ведрами на другое.

— Кабы так, — Присыпкина значительно округлила глаза и вновь понизила голос до шепота: — Знаем ведь мы, всё знаем. Нам, значит, по килу, а остальной хлебушко на тот корабль погрузят и неграм отправят!

Услышав такое невеселое известие, женщины встревоженно переглянулись, но промолчали.

— А наш Бубенцов, не будь дурак, возьми да и объяви: «Я, говорит, своим людям по четыре кила раздам, а о неграх не моя забота». Сами небось слышали. Ну, а Торопчин, как узнал про такие слова председателя, как закричит, как затопочет ногами!..

Аграфена даже сама для большей убедительности потопала. Но тут ее рассказ подрезала на самом интересном месте Василиса Токарева. Недавно еще тихая, прибитая нуждой солдатка несколько оправилась. И детишек, всех троих, в детский сад пристроила, и бабка у нее на продовольственной ссуде отдышалась, а главное — крепкая надежда появилась у Василисы. Даже личный участочек колхоз ей вспахал, а сама Токарева на посевной много трудодней заработала. Разве же не обидно Василисе слышать такие неверные слова?… Ну и ответила Присыпкиной от всей души:

— Дурой тебя назвать, Аграфена Митревна, — как бы обидно тебе не показалось. А если по направлению ума говоришь такие слова, обратно выходишь в дуры.

— Одна дура говорит, а другая слушает! — попыталась вывернуться Аграфена, но безуспешно. «Нет, не те бабоньки стали, не те».

— А третья, поумнее которая, возьмет да и сообщит про твои новости куда полагается, — вновь опуская бадейку в холодную и гулкую пустоту колодца, многозначительно сказала Василиса.

На этом выступление Присыпкиной и закончилось. Уж на что языкастая была старуха, а «застегнула роток на все пуговки». Повернулась и пошла, шмыгая по травке новыми калошами, грузно переваливаясь на ходу.

— Ну, а из-за чего же, Василиса Миколавна, поспорили наши? — спросила Токареву одна из женщин. И все повернулись в ее сторону: своим резким выступлением против Аграфены Токарева возвысила себя в глазах колхозниц.

— А кто его знает. Я хоть и не шибко разбираюсь, но вижу, что оба они мужики правильные. Только один, видно, хорошо рассуждает, а другой еще лучше — по-партийному!