— Барон, у меня мерзнут ноги!
— Не беда. Я это предусмотрел. Я купил для вас сапожки. Вот.
Он приседает на корточки, вытаскивает из собственной сумки коробку, надрывает ленту. Теплые сапожки, высокий, как она любит, горделивый каблук. Внутри белый густой мех. Белый медведь?.. Овца?.. Лама?..
— Надевайте.
Она нагнулась, натянула на ногу сапог.
— Божественно. Нога как в одеяле. И нигде не жмет. Как вы узнали мой размер?
— Хозяин такой красоты, — он усмехнулся, — должен знать все. Надевайте второй. Я вам помогу.
Он, сидя на корточках, припав на одно колено, помогал ей натягивать второй сапог. Его запрокинутое к ней бородатое лицо довольно лоснилось. Губы трогала тонкая улыбка.
Барон у ее ног. На коленях. Хозяин, надевающий сапоги рабыне. Изумительный сюжет. Ее горбун бы написал отменную картину.
— Куда я дену эти… мои любимые… со шнуровкой?..
— Можете не выбрасывать. Мы их возьмем с собой, и вы подарите их… ну… к примеру, вашей будущей экономке. Или консьержке. Или бедной девочке, что копается в мусорном ящике, ища для себя побитые сабо, старые башмаки… Она будет наверху блаженства. И вы тоже. Вы сделаете доброе дело. Вы любите делать добрые дела?
Он поднялся с полу, отряхнул брюки, засунул старые сапожки Мадлен в сумку.
Лестница закончилась. Перед ними была тяжелая дверь подъезда Веселого Дома — Дома, купленного мадам Лу на деньги Мадлен. На монеты, заработанные ею на его диванах, кроватях, ложах, кушетках. В поте лица своего. В поте тела своего. В соленой, чистой крови души своей.
— Люблю.
— Без обмана? Иногда мне кажется… хоть мы с вами и знакомы накоротке… что вы человек расчетливый и холодный. Вы всегда знаете, с кем имеете дело. Например, со мной вы захотели иметь его сразу.
— У меня не было выхода. Вы этим воспользовались.
Они стояли у входной двери. Мадлен положила руку в белой лайковой перчатке на золоченую медную ручку в виде большой, туполобой львиной головы.
— Почему вы медлите?.. Вы боитесь пути?.. Вас нечто связывает с этим Домом, где вы… Вы хотите… с кем-то… проститься?..
— Нет. Не хочу.
Мадлен вздохнула и налегла всем телом на голову льва.
Дверь подалась, заскрипела, пружина натянулась.
В щель ворвался холодный воздух, ветер, сырость, мгла, зима.
Они с бароном вышли на крыльцо. Мелкая снежная пыль пахнула им в лица тонким ажурным веером, залепила глаза, защекотала раздувшиеся ноздри.
Свечерело, и синяя тьма пушистым синим мехом крашеной ламы окутала бедный, богатый, сияющий красными и белыми фонарями, алмазным снегом, окнами отелей, гостиниц, дворцов, нищенских ночлежек великий город Пари, столицу славной Эроп. Да живет Эроп во веки веков! Процветает! Крепнет! Вертит задами и хвостами в бешеных карнавалах! Скоро карнавал. И она, вместе со старушкой Эроп, повеселится вволю.
Они пошли по снегу, ступая с носка на пятку, слыша праздничный снежный хруст, по тротуару к стоящему рядом с парапетом авто. Дверца машины была открыта. Изнутри доносился зычный храп.
— Уснул, — заметил барон очевидное. — Устал нас ждать. Вот так оно, с красивыми-то женщинами.
Он наклонился к машине, всунул руку внутрь и потрепал шофера за плечо, за загривок.
— Эй! Лентяй! Хозяйка явилась! Встрепенись!.. Садитесь, дорогая Мадлен.
Он помог ей сесть на мягкое, обитое медовым плюшем сиденье.
— Сначала на рю Делакруа, за покупками… потом — домой… потом — куда хозяйка прикажет! Давай! Не волынь!
Мотор затарахтел. Мадлен широкими глазами глядела на барона.
Она глядела сквозь него.
Опять небо, широкое синее небо над снежной степью плыло перед ее глазами.
И она была птицей, и летела в синем небе, и глаза ее наполнялись, насыщались горячей синевой, а внизу блестел холодный мертвый снег, укрывающий погребальным саваном равнины и поля, луговины и излучины зальделых рек, овраги и буераки, лощины и гати. И родное Солнце сияло, вбитое по шляпку в сапфировую синеву, и она, птица, все летела и летела, все пила и пила — раскрытым жадно клювом — трепещущим сердцем — распахнутыми настежь крыльями — бьющейся на ветру живой душой — родную синеву и не могла напиться; и не могла лететь, задыхаясь в синем ветре, и не могла налетаться, ибо небо было ее родным домом, и оно звало ее, и манило ее, и поднимало ее ввысь — всегда ввысь — от жрущих и пьющих, от охотящихся и перегрызающих глотку, от метко стреляющих и ловко обманывающих — вверх, в зенит, в густую, слепящую синеву, к ярко сверкающей Правде.
— До чего у вас синие глаза, Мадлен! — задумчиво сказал барон, пытливо засматривая ей в дрожащие зрачки. — Как два хорошо ограненных сапфира! Вы слыхали про сапфир царя Соломона?
— Я целовала сапфир другого Царя, — вызывающе сказала Мадлен и отвернулась от барона, следя в окно авто бег домов, разрывы на ветру ветвей, летящие из-под колес грязные снежные хлопья. — И у меня тоже есть условие. Одно-единственное. Никогда не задавать мне вопросов про меня.
— По рукам!
При повороте на улицу Делакруа она побледнела так, что барон подхватил ее под мышки и прижал к себе.
— Мог бы поосторожней вертеть машиной, болван!..
Мадлен глядела в окно.
Лети, птица, над степью. Лети. Не отлита еще пуля для тебя.
— Магазин Андрэ, сударь!.. — закричал шофер, высовываясь на ходу из бокового окошка. — Магазин Андрэ!.. Шляпки, шапки, обувка!..
— Мадлен, — строго сказал барон. — Вы выбросили свои позолоченные туфли?
— Нет, — ответила она жестко. — Это тоже вопрос про меня. Чтобы больше я их не слышала.
Они вышли под свет сумасшедше блистающей витрины, и ветер поцеловал Мадлен в лицо.
ГЛАВА ПЯТАЯ. БАЛ-МАСКАРАД
Она оглядывала великолепие, принадлежащее ей.
Одиночество. Одна среди богатства. Оно покупное. Оно будет оплачено ее кровью. Напряжением ее живота. Кольцами ее продажных объятий. Ее притворными вскриками и воплями, ее танцами в постели. Но, Боже, такое она видит впервые!
Комната, где она утопала в мягком кресле, забравшись в него с ногами, мерцала желтым, золотым, коричневым, медовым, охристым цветом. Мебель красного дерева, карельской березы. На овальных, отполированных до зеркального блеска столах — вазы мейссенского и кобленцского фарфора с яркой, слепящей позолотой тонких волнистых ободков. В углах гостиной — скульптуры. Мадлен особо не соображала в искусстве. Ну, статуи и статуи. В Веселом Доме у мадам в ресторанном зале стояли аляповатые копии с версальских фонтанных фигур — Венера и Адонис, Диана и Актеон. Впрочем, Мадлен не знала имен древних героев. Для нее они были всего лишь мраморные мужики и бабы. А тут!.. Дух захватывало. Бронза горела теплым, живым загаром. Мрамор лучился, пел всеми изгибами и тенями. Медь ярко вспыхивала изнутри солнечной кровью. А эта девушка… там, в дальнем закутке, около лестницы, ведущей на антресоли… из черного дерева… Мадлен вгляделась. Деревянная девушка сидела в диковинной позе. Она сидела на полу, согнувшись, повернув к себе руками стопу ноги и вытаскивая из ступни занозу. Мадлен в кресле попыталась сесть так же. Хребет ее гибко согнулся. Она уцепила себя за ногу и рассмеялась. Красивая черная девушка. Когда придут гости, она сядет рядом с ней и будет гладить ее по черным деревянным гладким волосам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
