Читаем без скачивания Повелитель бурь - Е. Юань

одном: вобрав в себя чужую божественность, останешься ли ты самим собой? „Истинный Творец“ внаглую вплел в Свое учение одну из самых леденящих, сокровенных тайн мироздания! Неужто не страшится, что кто-то из паствы поймает ослепительное озарение, раскусит природу подземной скверны и мутирует в очередной сосуд для воскрешения Первозданного? Воистину, этот парень из Пути „Повешенного“ наглухо слетел с катушек, Его рассудок явно дает фатальные сбои…» — мысленно проворчав эти едкие шпильки, Клейн приготовился внимать дальнейшим излияниям Рассела.

Спустя пару-тройку секунд монарх, чья суть всё это время мучительно барахталась между небытием и перерождением, тяжело рухнул обратно на железно-черный престол. С шумом переводя дух, Он погрузился в звенящее молчание.

Клейн тут же дернул за ниточки бумажного двойника, заставив того проронить:

— В тех откровениях, что ты только что выдал — где кроется кристальная истина, а где фатальный подвох?

Рассел издал тихий смешок:

— Раскинь мозгами сам.

— Хех, разве это не ваш фирменный стиль, в духе истинных «Провидцев»?

Не дав собеседнику и доли секунды на ответ, Император продолжил вещать:

— Выковывая ту самую маску «Бледной смерти», я нащупал одну прелюбопытную деталь. Тот самый бог Смерти Четвертой Эпохи, вполне вероятно, так и не сыграл в ящик окончательно. Более того, Он загодя расставил не один капкан для Своего воскрешения, и львиная доля этих лазеек почти стопроцентно намертво повязана с той самой «Рекой Вечной Тьмы»… Ха-ха, истинная «Смерть» ни за какие коврижки не сгинет так просто…

Обронив это, Рассел устремил тяжелый взгляд на стоящего у подножия постамента Клейна и изрек:

— Так я и думал. Лишь шагнув на стезю «Провидца», «Ученика» или «Мародера», наш брат-«переселенец» обретает шанс просочиться обратно в «Замок Истока». Какая досада, к этому железобетонному выводу я пришел слишком, непоправимо поздно.

— Мне неведомо, спишь ли ты и видишь себя на престоле «Великого Древнего», равно как и не знаю, требуют ли такие заоблачные высоты какого-либо таинства. Могу лишь выдать суровый вердикт: это суицидальная авантюра, в мириады раз гибельнее банального возвышения до истинного бога. Быть может, та самая хтоническая сущность, что замариновала нас в коконах и поочередно выплевывает в эту реальность, уже поджидает тебя именно там.

— Единственный дельный совет, который я могу тебе подкинуть: прежде чем лезть на рожон, найди способ перетереть с тем самым Джинном, что томится в недрах «Волшебной лампы желаний».

«Джинном? Виртуозно сыграть на Его древней грызне с „Небесным Достопочтенным“ и выудить из этого союза толику подмоги?» — Клейн едва уловимо кивнул:

— Добро.

Услышав этот лаконичный ответ, Рассел с тяжелым вздохом усмехнулся:

— Если тебе и впрямь удастся вскарабкаться на престол «Великого Древнего», не сочти за труд, вытащи и меня с того света. Как-никак, лишь «Древнему» по зубам дать отпор другому «Древнему».

Здесь монарх выдержал многозначительную паузу, и Его голос заметно потяжелел:

— Но если даже в статусе «Великого Древнего» тебе окажется не под силу выжечь из моей плоти скверну «Первозданной Луны»… тогда заклинаю: сотри меня в порошок без остатка. Разнеси эту усыпальницу в щепки и возведи на трон нового «Темного Императора», дабы я уже никогда, ни при каких раскладах не смог восстать из мертвых…

Мрак под монументальными сводами усыпальницы, казалось, сгустился еще сильнее. Пробыв в звенящем молчании пару секунд, Клейн глухо отозвался:

— Я намертво зарублю это на носу.

Рассел вновь замолк, а затем издал едкий, самоироничный смешок:

— Разумеется, прежде чем пускать меня в расход, тебе придется изрядно попотеть, пытаясь меня откачать.

Подобный черный юмор ни на йоту не развеселил Клейна. Напротив, свинцовый груз на душе юноши потяжелел настолько, что он напрочь лишился дара речи.

Рассел благоразумно не стал мусолить эту тему, пустившись в ностальгические излияния:

— Моя супруга давным-давно почила, а та бесчисленная вереница фавориток, что делила со мной ложе, стопроцентно уже нашла свой финал. Положа руку на сердце, я искренне раскаиваюсь. Я отродясь не питал к ним подлинной любви, лишь алчно упивался их красотой и черпал первобытное наслаждение из наших утех…

— Бастардов за моей спиной не водится. Уж в таких пикантных материях любому Потустороннему всегда есть что сказать и как подстелить соломку. А что до тех времен, когда я еще был заурядным смертным… Сдается мне, те знатные дамы мыслили со мной в унисон. Они точно так же жадно вкушали прелести юного тела, ни за какие коврижки не желая обременять себя лишними проблемами в виде бастардов…

— Мой первенец, Шарль, почти стопроцентно уже обратился в прах, и одному богу известно, уцелело ли его семя. А вот мой младшенький, Бонова… Если обошлось без фатальных форс-мажоров, он нынче железобетонно коптит небо в статусе ангела. К нему я питаю поистине дикий, противоречивый коктейль эмоций: с одной стороны — ледяное равнодушие, глухое разочарование и клокочущая ненависть, а с другой — исподволь, против воли всё равно за него переживаю. В памяти то и дело всплывают его первые годы жизни, он тогда был до одури забавным карапузом…

— Что же до моей старшей дочери, Бернадетт… Тебе уже доводилось с ней пересекаться. Воистину ослепительна, не так ли? Она с самых пеленок росла писаной красавицей: послушной, смышленой, души не чающей в старике-отце, горой стоящей за младшего брата и трепетно берегущей мать. Порой её праведность переходила все границы, делая девчонку до смешного наивной. Сколько раз мы резались в настолки, а я внаглую жульничал у неё под носом — и она так ни разу меня не раскусила. С таким-то характером неудивительно, что она в штыки восприняла мои поздние, кровавые авантюры. Впрочем, теперь-то всю эту грязь можно изящно свалить на «Первозданную Луну» и Её тлетворную скверну. Уж в этом-то плане мне остается лишь вознести Владычице хвалу.

— Положа руку на сердце, я решительно не беру в толк, с какой стати вообще имею наглость просить тебя о чем-то. Я ведь и пальцем не пошевелил ради твоего блага, да и пуд соли мы с тобой не съели. Нас связывают лишь призрачные узы выходцев из одной эпохи, с одного клочка земли — эдакая толика земляческой солидарности.

Услышав это, Клейн отозвался низким, свинцовым баритоном:

— Твои дневники оказали мне поистине колоссальную подмогу. Они позволили мне, еще будучи зеленой букашкой, наложить лапы на заоблачные пласты знаний. Благодаря этому я виртуозно обогнул целую прорву леденящих капканов и бил точно в цель.

— Да и те самые «Карты Богохульства» на разных витках моего пути сослужили мне воистину добрую службу.

— Давай благоразумно опустим тему дневников, а? — деликатно прочистив горло, попросил Рассел. — Впрочем, на закате дней