Впоследствии выяснилось, что, кроме меня, никто надолго не засыпал. Все трое попутчиков пошли в деревню искать хозяина садов, дабы испросить дозволения поживиться фруктами. Драгоману удалось сговориться, и Артамонов с Прохором уже набивали мешки, как услыхали шум. Вернувшись и оценив положение, оба поняли, что можно одержать победу. Прогнав самого трусливого наёмника, Прохор занялся обработкой другого, меж тем Артамонов удачно применил мешок с плодами, чтобы ошеломить главаря.
Сорвав маску, я увидел перед собой хищный оскал таинственного NN. Не думаю, что носил он покров для сохранения инкогнито, ибо я не помнил, кто он таков, даже видя его лицо, скорее повязал он его на манер арабов, спасаясь в погоне от дорожной пыли. «Снова вы!» – хотел вскричать я, но сухое горло выдавило невнятный глухой сип.
– Знаете, Рытин, вы этого господина? – спросил Артамонов взволнованно. Без помощи колена художника я не смог бы справиться с отчаянно изворачивающимся негодяем, но вдвоём мы прочно удерживали его на лопатках. На всякий случай Владимир сменил мешок на тяжёлый мушкет Барнетта, приклад которого не без намёка упёр поближе к голове разбойника.
– Да и нет, – тщась отдышаться, отвечал я. – Он плыл со мною на корабле в Константинополь, а после в Яффу. С наёмными подручными он подло напал на караван поклонников в Мегиддо. Встречал я его и в России, мельком, так что не могу вспомнить, где.
– Тогда открою вам я, – торжественно провозгласил Артамонов. – Добрый молодец сей работал у князя, поступив на службу как раз перед самым моим отъездом в Италию. Незадолго до моего возвращения он сбежал с несколькими предметами из музея Александра Николаевича. Это – Игнатий Карнаухов.
Будь мои руки свободными, своему лбу я бы не позавидовал. Так вот почему казался он мне знакомым! Единственный раз я видел его со спины, чуть повёрнутым к себе, когда он пытался продать Бларамбергу разные вещицы. Видимо, какие-то черты его вместе с голосом против воли врезались мне в память.
– К вашим услугам, – прохрипел Игнатий, пытаясь изобразить ухмылку. – Что же, вы меня задушите за те безделушки, что князь сам подсунул мне взамен достойного жалования?
– Воры всегда оправдываются тяжёлым жизненным положением, – сказал Владимир. – Но вы-то с голода не помирали. У вас имелся расчёт.
– Рассказывайте, Карнаухов, – приказал я. – Имейте в виду, ложь я не стерплю. Безделушкой вы изволили именовать то, ради чего пересекли полсвета и чуть не пресекли мою жизнь.
Он получил некоторую толику свободы, необходимую для беседы.
Только тут я заприметил Прохора, тихо ставшего в голове поверженного противника, но державшегося за спиной Артамонова. Он не вмешивался, но по тяжёлому дыханию я мог догадаться, что и его битва оказалась не из лёгких.
– У вас есть то, что принадлежит мне, – ответил Игнат, зло упёршись в меня взглядом. – И из нас всех вор здесь точно не я. Мне наверное известно, что вы похитили у меня камень с письменами. И сделали это намеренно, ведая о его ценности.
– Что за чушь вы несёте, Карнаухов! – с негодованием воскликнул я. – Мы впервые в жизни виделись на корабле, и именно я предложил вам беседу. Вы же скрывали свою личность с тщательностью двоеженца. Не знаю, как вы меня выследили, но я, конечно, не похищал у вас никакого камня. А вот вы…
– Э-э, полегче, господин студент. Я вас не виню, все мы мазаны одним миром. Князь желал той кражи, так что я его не подвёл.
Только что удивившему меня Артамонову настал теперь черёд удивляться самому, и он настороженно переводил взгляд с меня на разбойника, только сейчас осознавая, что какая-то часть интриги промелькнула прямо перед его носом незамеченной.
– Мне безразлично, кто и как из вас дурил кому голову! – воскликнул я. – Камня у меня нет, он передан по назначению, так что вы зря старались. Не в моих правилах оправдываться, но мой возница подобрал то, что уронили вы в пыль, торгуясь с господином Бларамбергом.
– Уронил в пыль? – Карнаухов в гневе рванулся, и нам стоило труда вновь распластать его на земле. – Я берег его пуще глаза, он хранился отдельно от прочей дребедени! А-а, и ты тут как тут! – Взор его вознёсся на Прохора. – Возница, значит! Вон куда увёз, за три моря. Ловко, брат, намылился служить! Его благодари, студент, за то, что я…
Он хотел сказать ещё что-то, но Прохор проворно нагнулся к Игнату и ударил его в лицо кулаком. Тот на мгновение удивлённо раскрыл рот, глаза его, прежде чем закрыться сделались стеклянными, и сознание покинуло его. Весь предыдущий опыт общения, прибаутки и простой нрав не говорили о том, что кучер может поступить так жестоко, и я сурово воззрел на Прохора.
Опоздай я хоть на мгновение, и с его лица уже стёрлась бы гримаса расчётливой злобы, сменившись обыденным выражением глуповатого простеца.
– Прохор? – удивлённо молвил я, не дождавшись объяснений.
– А пошто пёс клевещет! – ответил тот.
– Неси флягу, – покачал головой я. – Надо привести его в чувство и расспросить. Определённо он знает нечто важное.
– Да. Сию минуту-с. Только как бы не опоздать, сударь, – сказал Прохор, указывая куда-то вдаль.
– Что, снова пыльная буря? – вопросил я, усмехаясь, но он оставался серьёзен. Артамонов уже раскладывал подзорную трубу.
– Проклятье! – вскричал он в сердцах. Я приложил окуляр к глазу.
Без труда я распознал в куче скакавших в долине всадников одного. Этьен Голуа собственной персоной возглавлял пыливший по дороге отряд. Он дал знак, и несколько человек бросились огибать наш холм, отрезая нам дорогу на Дамаск.
Позиция наша могла считаться сильной, но и меткий выстрел Прохора мало чем мог бы помочь: слишком неравны были силы. Выбить главаря решало многое, но Голуа ли возглавлял погоню на сей раз? Среди преследователей я мог зреть и других всадников в европейских костюмах.
Может, ещё всё решилось бы по-иному, но Артамонов ударился в панику, требуя ехать. Драгоман наш только сейчас вылезал из зарослей, так что и подавно не мог считаться за вояку. Кое-как погрузив пожитки, мы поспешили единственным открытым путём на юг. Несчастный переводчик лишь по причине меньшей опасности остался в наших рядах и представлял собой отныне сорт ходячей поклажи.
Голуа исчез из виду, доскакав до подножия холма, и теперь, верно, взбирался на кручу. Мы же двинулись вниз так, чтобы возможно долее оставаться недосягаемыми его взору.
Лишь издали, отъехав на значительное расстояние, я приостановился, прежде чем свернуть за спутниками в глубокую балку. Труба некоторое время выискивала его одного среди множества людей на холме, возившихся подле Карнаухова. Я вздрогнул. Издали, но увеличенный линзами, словно бы находился подле нас, Этьен целился в свою подзорную трубу точно на меня. Он оторвал её от глаз и левой рукой сделал жест, отдавая потешный салют. Ухмылка его не предвещала ничего хорошего. Я мог не сомневаться, что мы ещё встретимся.
