На дворе весна, зазеленела большая береза под окном, которой удалось выстоять даже в пожар при Тохтамышевом разоре. Сквозь приоткрытые ставни доносился шум Москвы… В княжеском тереме напряженно ждали.
Сам князь сильно болен, он уже не вставал с постели, едва мог говорить, но вдруг попросил, чтобы из обители привезли игумена Сергия Радонежского, а еще собрались бояре. Все поняли, что разговор пойдет о духовной, видно, князь сам чувствовал, что остались последние деньки. А княгине и плакать нельзя, она снова на сносях, нельзя дитю вредить.
Сергий приехал тотчас, бояре собрались быстро. Дмитрий Иванович обвел взглядом стоявших подле его ложа немолодых сильных людей. Дмитрий Михайлович Боброк… Тимофей Васильевич Вельяминов… Иван Родионович Квашня… Федор Иванович Кобылин… С ними вместе стоял на поле Куликовом. Но разглядывать бояр было некогда. Принялись за составление духовной.
Все расписал Дмитрий Иванович, все распределил. Оставив своим наследником Василия, завещал он до взросления князя править княгине Евдокии Дмитриевне, и после сыновьям мать во всем слушать. А еще завещал никогда не поднимать друг на дружку оружия, жить мирно и со всеми бедами справляться сообща…
В тереме крик, но это радостный крик. Впервые подал свой голос младенец, восьмой сын князя Дмитрия Ивановича и княгини Евдокии Дмитриевны. Назвали малыша Константином. Мать была слаба от страшных переживаний, а муж подойти к ней и поцеловать за восьмого сына уже не мог. Он лежал на своей постели непривычно тихий и спокойный, чуть отрешенно глядя вверх. Лежал, вспоминая всю свою жизнь.
Что успел? Так ли жил? Родил двенадцать детей, поставил новый Кремль в Москве, сильной, а иногда и жестокой рукой заставил прекратиться вражду между княжествами. Они все признали главенство Москвы. Побил Бегича на Воже. Побил Мамая на Куликовом поле. Но главное все же то, что Русь объединилась, пусть не до конца, пусть еще многое предстоит, но с ней считается даже Орда!
Вдруг князь почувствовал, будто поднимается над своей постелью, над теремом, над Москвой и видит сверху то самое Куликово поле, где, пока еще живые, стоят русские воины, изготовившиеся к битве. И уже не было страшно, что что-то сделал не так, что зря загубил чьи-то жизни. Он много лет боялся именно этого – что по его вине гибли смелые воины. Но страшное избиение в его жизни было только одно, то самое, между Непрядвой и Доном. Он корил себя за страшные жертвы, а люди назвали его Донским в память о победе. Значит, простили погибших? Или просто поняли, что иначе было нельзя?
Через три дня, 19 мая 1389 года, не стало великого князя Дмитрия Ивановича. Едва державшаяся на ногах после родов Евдокия Дмитриевна рыдала, целуя холодную руку своего любимого.
Князя хоронили на следующий день, положив в усыпальнице Архангельского собора рядом с дедом и отцом. Теперь рыдала уже вся Москва. Казалось, нет большего горя, чем потеря такого еще молодого (всего-то тридцать девятый год!) князя, которому Москва и вся Русь многим обязаны.
В память о битве на поле Куликовом княгиней Евдокией была заложена церковь Рождества Богородицы, потом Рождественский монастырь, потом Бобренев монастырь в Коломне, это уже постарался воевода Боброк-Волынский… Но самой крепкой оказалась память народная, безо всяких напоминаний битва на Куликовом поле стала мерилом жертвенности и стойкости русских людей во всех испытаниях. И не только русских, всех, кто жил и живет на этой благословенной земле, кто помнит князя Дмитрия Ивановича Донского, помнит поле Куликово….
Дмитрий Иванович Донской многое сделал для Руси, но его имя для всех связано именно с этими двумя словами: ПОЛЕ КУЛИКОВО.
Княгиня Евдокия Дмитриевна пережила мужа на целых восемнадцать лет, была настоящей помощницей своим взрослеющим сыновьям, хорошей свекровью Софье Витовтовне, внук которой Иван III Васильевич сможет сбросить наконец власть Орды. Именно его вторая жена Софья Палеолог привезет в Московию двуглавого орла, основу нашего нынешнего герба. Но это уже совсем другая история.
Виктор Поротников
Пересвет. Инок-Богатырь против Мамая
Часть I
Глава первая
Корибут Ольгердович
Был год 1370-й.
Брянский князь Корибут Ольгердович собрал как-то на совет своих воевод, было это в середине января. На этом совете присутствовали боярин Ердень с братом Будивидом и сыном Кориатом, а также бояре Станимир Иванович и Ян Скиба.
– Нынче утром примчался гонец от моего отца, – сказал князь своим приближенным. – Отец мой стягивает полки к Вильно. Мне велено без промедления прибыть с дружиной туда же. А посему, други мои, снаряжайте гридней и слуг в поход. На сборы вам даю полдня.
– Куда же замыслил князь Ольгерд двинуть рать на сей раз? – спросил Ян Скиба.
– Об этом гонец ничего не поведал, – ответил Корибут Ольгердович. И с усмешкой добавил: – Вам же ведомо, сколь непредсказуем и скрытен мой отец. Своими помыслами он ни с кем не делится. Уверен, даже виленские бояре и те не знают, против кого исполчает войско мой грозный родитель. Наверняка это станет известно в день, когда прозвучит сигнал трубы садиться на коней, как уже бывало не раз.
– Чего тут гадать! – обронил седоусый Ердень. – Опять на Москву двинет войско князь Ольгерд, как пить дать. Не вышло у него разорить Москву внезапным ударом два года тому назад, но князь Ольгерд упрям и настойчив. Он не угомонится, покуда не подомнет под себя московского князя.
– Я так же мыслю, – произнес Будивид, переглянувшись с братом.
– Зачем нам тогда коней до Вильно гнать? – пожал широкими плечами боярин Станимир Иванович. – От Брянска до Москвы путь не долгий. Мы можем дождаться, когда войско Ольгерда подойдет к верховьям Днепра, и там соединиться с ним.
– Отцовский приказ я нарушить не могу, бояре, – сказал Корибут Ольгердович. – В гневе отец может лишить меня брянского стола. Ступайте, други! Собирайте дружину в поход!
Воеводы, шаркая сапогами по скрипучему деревянному полу, направились к выходу из гридницы. Они наклоняли голову, исчезая один за другим в низком дверном проеме.
Станимира Ивановича князь попросил задержаться, поэтому тот остался сидеть на своем стуле. Боярин был могуч телом и красив лицом, длинная свита из малиновой парчи, расшитая золотыми узорами, облегала его статную фигуру, подчеркивая бугры мышц на груди и плечах. У боярина были голубые глаза, прямой греческий нос, небольшая светло-русая борода и такого же цвета волосы, подстриженные в кружок.
Корибут Ольгердович был моложе боярина Станимира на двадцать лет, ему лишь недавно исполнилось двадцать девять. Князь был строен и довольно крепок физически, поскольку имел деятельный нрав и всю свою жизнь проводил в битвах и походах. У него были благородные черты лица, в которых, как в зеркале, отражались все его душевные порывы. Свои длинные темно-русые волосы Корибут Ольгердович носил расчесанными на прямой пробор, скрепляя их узкой головной перевязью. Борода и усы у него были едва заметные, поскольку князь имел привычку довольно часто бриться. Став брянским князем, Корибут Ольгердович принял православие, дабы христианское население этого русского города не относилось к нему враждебно. По этой причине жители Брянска чаще называли своего князя его христианским именем Дмитрий, нежели языческим литовским. И только старшая дружина, в которой было немало литовцев, называла своего повелителя по имени, данному ему при рождении.
– Что произошло между гриднем Ослябей и твоим сыном, боярин? – спросил Корибут Ольгердович, усевшись напротив Станимира Ивановича. – Какая собака между ними пробежала, доведя их до непримиримой ссоры?
– Дело обычное до смешного, княже, – промолвил в ответ Станимир Иванович, хмуро качая головой. – Влюбились два друга в одну девицу-красавицу, и оба же к ней посватались чуть ли не в один день. Девица выбрала моего сына, отказав Ослябе. Вот Ослябя и взбеленился. Сначала молодцы подрались посреди улицы, потом за ножи схватились, но люди их вовремя растащили.
– У меня был боярин Всеслав, отец Осляби, с жалобой на тебя, – сказал князь, глядя в глаза Станимиру Ивановичу. – С его слов выходит, что с отцом той девицы-красавицы у него был уговор, по которому эта боярышня должна была идти под венец именно с Ослябей. А твой сын Пересвет, вмешавшись, все испортил. Что скажешь на это, боярин?
– Отпираться не стану, княже, – вздохнул Станимир Иванович. – Боярин Всеслав не покривил душой, его сын первый положил глаз на Чеславу, дочь Размысла Степановича. По всему выходит, что Пересвет отбил невесту у Осляби.
– Как же Пересвет решился на такое?! – возмутился князь. – Ведь он же дружен с Ослябей с детских лет! Их же было водой не разлить!
– Очаровала Чеслава Пересвета, вот разум у него и помутился, – промолвил боярин Станимир с тем же тяжелым вздохом. – Я и сам уже выговаривал ему за это. Мол, девиц пригожих, что ли, мало в Брянске, почто он у лучшего друга своего невесту увел. Получается, что сын мой невесту приобрел, а друга потерял.
