Спустя три недели после этого письма ко мне пришел факс от Кракауэра. Обильно цитируя письмо Броме, Кракауэр протестовал против моего использования слов Джейн в «Восхождении». У меня сложилось впечатление, что он был сбит с толку и раздосадован этой публикацией[130].
В своем «Послесловии» Кракауэр, взяв за основу письмо Броме, с помощью сомнительных аргументов развил целую теорию с единственной, как мне кажется, целью: убедить читателя в том, что одобрение Фишером решения Букреева о спуске – событие маловероятное, если не невозможное. Привожу доводы Кракауэра и мои возражения:
1. «…ДеУолт предпочитает не замечать тот факт, что единственным подтверждением его гипотезы о наличии заранее продуманного плана служат воспоминания Броме об одном-единственном разговоре с Фишером». (Кракауэр, «В разреженном воздухе», «Послесловие», илл. изд.)
Моя уверенность в существовании у Фишера такого «плана» (по выражению Броме) как «способа достижения цели» (по определению из словаря) основывается, во-первых, на показаниях Броме и, во-вторых, на словах самого Фишера, сказанных, по крайней мере, четырем различным людям, в правдивости которых я не сомневаюсь. Фишер говорил им, что пригласил Анатолия в экспедицию во многом из-за того, что в случае непредвиденных обстоятельств тот был способен оказать клиентам необходимую помощь.
2. «…было бы неверно истолковывать слова Фишера так, словно бы у него и в самом деле наготове было что-либо, напоминающее настоящий план действий». (Кракауэр, «В разреженном воздухе», «Послесловие», илл. изд.)
Я никогда не утверждал, что у Фишера был «наготове» окончательный план, но я ни на минуту не сомневаюсь, что он всегда держал эту мысль в голове. В этом убеждает и его беседа с Броме. Кто действительно оказался у Фишера «наготове», так это Букреев, находившийся в четвертом лагере, где, как выяснилось, он и был больше всего нужен.
3. «Прежде чем „Восхождение“ было опубликовано, Броме отправила письмо ДеУолту и издательству „Мартин Пресс“, в котором писала, что ДеУолт отредактировал ее слова, существенно изменив их смысл». (Кракауэр, «В разреженном воздухе», «Послесловие», илл. изд.)
В своем письме от 8-го октября 1997-го года Броме нигде не утверждала, что я неправильно ее процитировал. Она утверждала лишь, что слова «до заключительного штурма 10-го мая 1996-го года», приведенные мной в квадратных скобках, вводили читателя в заблуждение. По ее мнению, они означали, что беседа с Фишером состоялась непосредственно перед началом восхождения. Далее в письме Броме указала дату, которую прежде никак не могла вспомнить. Она пишет, что «покинула базовый лагерь под Эверестом за несколько недель до штурма».
Обсудив этот вопрос с «Мартин Пресс», мы решили, учитывая указанный Броме срок, заменить фразу в скобках на более подходящую. Но какую? Броме в своем письме так и не уточнила ни дату своего отъезда из базового лагеря, ни дату беседы с Фишером.
Я решил еще раз внимательно просмотреть все эпизоды в книге, связанные с Броме, собираясь вставить одно-два уточняющих предложения о дате ее отъезда из базового лагеря.
Каково же было мое удивление, когда я наткнулся на фразу, которую не заметил в своих предыдущих поисках. В десятой главе говорилось[131], что Броме выехала из базового лагеря рано утром 22-го апреля (по непальскому времени). Как же я сразу не догадался, что дату отъезда из базового лагеря проще всего было вычислить по времени возвращения Броме в Сиэтл. Вместо того, чтобы допытываться у нее, что происходило в те дни на Эвересте, куда разумнее было попытаться узнать, когда она вернулась в Сиэтл.
Вместе с тем, в этой оплошности я нашел свои плюсы. Кракауэр в «Послесловии» намекал на то, что я снабдил слова Броме комментарием специально, чтобы, руководствуясь какими-то скрытыми мотивами, ввести читателя в заблуждение. Теперь же становилось очевидным, что сделано это было непреднамеренно. Иначе странным было, с одной стороны, запутывать читателя туманными фразами, а с другой, – оставлять в тексте книги точное указание даты, обличающее мои «темные намерения».
Теперь этот фрагмент диалога с Броме предстал перед читателем в следующем виде:
ДеУолт: Подожди, то есть ты утверждаешь, что Скотт говорил тебе об этом еще до заключительного штурма?
Броме: Да, в базовом лагере. За несколько дней [до моего отъезда из базового лагеря].
Новое примечание («до моего отъезда из базового лагеря») находилось в полном соответствии с установленной датой отъезда Броме из базового лагеря в Сиэтл: 22 апреля. Это изменение было внесено в третье издание «Восхождения» (в твердой обложке) и было сохранено во всех последующих изданиях.
4. «Броме в своем письме к деУолту писала, что содержащаяся в „Восхождении“ отредактированная версия ее слов „абсолютно неверна“». (Кракауэр, В разреженном воздухе, «Послесловие», илл. изд.)
В своем письме в «Мартин Пресс» от 8-го октября Броме называла неправильной мою приписку «до заключительного штурма 10-го мая 1996-го года». Она писала буквально следующее: «В такой редакции из моих слов можно понять, что наша беседа с Фишером состоялась непосредственно перед восхождением. Но это абсолютно неверно!» Вырвав из контекста слова «абсолютно неверно» в своем «Послесловии» Кракауэр приложил их к самой цитате, чтобы убедить читателя в «искажении сути». В действительности же, «суть» разговора Фишера с Броме, равно как и нашего с ней интервью, не менялась. Речь шла только об уточнении даты, факт оставался фактом: Фишер сообщил Джейн Броме о наличии у него «плана» отправить Букреева вниз впереди клиентов.
14-го ноября 1997-го года, через пять недель после появления письма, мы с Броме встретились лично. Это произошло в актовом зале компании РЭЙ, когда я и Анатолий готовились к нашему выступлению. Народ уже подтягивался в зал, когда она отделилась от толпы и подошла к нам. Извиняющимся тоном она спросила, не очень ли я расстроен ее письмом. «Ты понимаешь, – сказала Броме, – почему я так поступила? Не обижаешься?» Поблагодарив ее за интерес к нашему мероприятию, я ответил: «Да нет, что ты. Джон – твой друг, я прекрасно все понимаю». Джейн ничего не ответила, только улыбнулась и молча отправилась к своему месту в первом ряду. Несмотря на все свои многочисленные дела, Броме присутствовала и на нашем выступлении, и на последующих дебатах, активно участвуя в общей дискуссии и постоянно оказывая поддержку Анатолию.
