Такова была предыстория этого дела. Де Норвиль дождался лишь встречи в Гайете, на которой сопровождал коннетабля, а потом сразу же сбежал в Лион, имел долгую беседу с королем и начал появляться при дворе. Он уже благополучно пребывал в Лионе, когда туда привезли Блеза де Лальера и Анну Руссель; первый был заключен в тюрьме замка Пьер-Сиз, вторая — в монастыре Святого Петра, Сен-Пьере.
Вначале скромный и ненавязчивый, де Норвиль день ото дня становился все более заметным, его часто вызывали к королю, ему улыбался канцлер, он начал блистать в приемных, как восходящая звезда, которую, может быть, стоило поддержать и поощрить. Конечно, предатели никому не по душе, но нынешние времена требуют осмотрительности. Слишком многие при дворе были в свое время в добрых отношениях с герцогом Бурбонским, чтобы оскорблять человека, который может так просто их разоблачить.
Все быстро узнали, что с господином де Норвилем следует держать ухо востро. Некоему сеньору и некоему барону можно было бы по-доброму посоветовать не поворачиваться так демонстративно спиной и не плевать так громко, когда он впервые появился в коридорах Сен-Жюста. Но такого совета они не получили и с той поры исчезли в замке Пьер-Сиз, дабы дать ответы на кое-какие обвинения, которых до сих пор так и не дали. После этого события господина де Норвиля стали принимать как нельзя более вежливо.
Дело было, однако, не только в страхе. Де Норвиль обладал очаровательными манерами, интересной внешностью, способностью вести за собой и сразу же становился центром любой компании. Он хорошо ездил верхом, а фехтовал ещё лучше; никто не сомневался в его личной смелости. И, вдобавок ко всему, он был знатоком модных искусств, недавно завезенных из Италии. Люди, которым случилось видеть его замок в Форе, говорили, что это место — поистине жемчужина, не уступающая ни в чем лучшим современным домам Турени. Действительно, он уделял поместью столько забот и тратил на него столько денег, что многие прекрасно понимали его желание вернуть замок — даже ценою своей души.
Эта любовь к красивым зданиям была пристрастием — причем не единственным, — которое он разделял с королем.
Мсье де Бонн, бывалый царедворец, выразил это все более распространяющееся мнение, дав совет своему племяннику, только что прибывшему в Лион:
— Сын мой, если хочешь послушать доброго совета, не присоединяйся ни к кому из признанных приближенных короля. У них у всех есть свои давние спутники, которым вовсе не хочется делиться поживой с новичком. Выбери себе в патроны какого-нибудь человека, только входящего в силу. Будь при нем в самом начале гонки, когда у него ещё нет последователей. И, клянусь своими деньгами, нет для тебя ничего лучше, чем сделаться приятным господину де Норвилю. Я видел многих фаворитов и знаю их особенности. Мсье де Норвиль начинает сейчас так же, как в свое время мсье Бонниве. Те же очаровательные черты, то же полное отсутствие принципов. И посмотри, до каких высот добрался этот Бонниве: адмирал Франции, главнокомандующий армией! Но я тебя уверяю, что этот господин за целый год не продвинулся во мнении короля на столько, на сколько мсье де Норвилю удалось за прошедшие десять дней… Клянусь Богом, друг мой, держись за него — и покрепче. Льсти ему и подражай во всем. Чудесный пример для молодого человека!
Ближе к середине сентября королю наконец удалось найти время, дабы, как он обещал, лично рассмотреть дело Блеза де Лальера, и он распорядился, чтобы пленника вместе с Анной Руссель и Пьером де ла Барром доставили к нему в три часа пополудни. Однако за несколько минут до этого он разворошил костер своего гнева, воскресив в памяти дело — не без подсказок канцлера Дюпра.
На столе перед Франциском лежало множество документов: найденные Блезом в сумке Симона де Монжу сообщения о нескольких допросах, признание слуги Ги де Лальера, который был схвачен по пути в Шантель, подвергнут допросу, а затем повешен, показания Анны Руссель, данные ею в монастыре Святого Петра, весьма интересная бумага, представленная Жаном де Норвилем, длинный и подробный доклад, писанный тою же рукой.
Именно относительно этих двух последних документов король, бегло пролистав остальные материалы по делу, заметил, обращаясь к Дюпра:
— Совершенно убийственно, господин канцлер.
— Совершенно, сир.
Кончик бороды Франциска вздернулся вверх:
— Не скажу чтобы это дело не было достаточно ясно и раньше. Это нелепое вранье насчет преследования миледи Руссель в течение трех дней — спутать девушку, которую он знает как свои пять пальцев, с сэром Джоном! Клянусь всеми святыми! И ещё притвориться, что принял слугу за своего собственного брата! А это беспокойство за безопасность мадемуазель, или то, как он позволяет её сообщнику уйти, когда даже полному идиоту должно быть ясно, что их обоих следует задержать! Нет, в любом случае он был бы достоин веревки. Но вот это, — указательный палец короля постучал по двум бумагам, — это проясняет все до конца и не оставляет места для лжи. Еще одна услуга, делающая честь господину де Норвилю.
Толстяк-канцлер покачал головой:
— Дело представлялось бы не таким серьезным, будь в нем замешан только этот негодяй де Лальер. Он — фигура мелкая. Но весьма печально, что обвинения против него затрагивают человека крупного масштаба и высокого положения…
— Вы имеете в виду де Воля? Да, ему придется объяснять весьма и весьма многое. Я с нетерпением жду встречи с мсье маркизом…
Губы короля под длинным носом скривились в усмешке.
— Даже если не касаться его неповиновения — как он мог использовать для этого предприятия де Лальера, несмотря на мое прямое предостережение? Но у меня есть некоторые вопросы к нему и насчет его разговора с мятежниками тогда, в замке Лальер. Его отчет об этом и сообщение де Норвиля несколько расходятся, не правда ли?
Дюпра скорбно вздохнул:
— Весьма расходятся, сир — увы! Я далек от того, чтобы хоть единым словом выразить сомнение в репутации господина де Воля, но пусть не успользнет от внимания вашего величества, что в том самом письме из Роана, которое содержало список мятежников, он опустил имена двоих наиболее злостных — самих де Лальеров…
— Клянусь честью! — уставился на него король. — Я этого не заметил, но так оно и есть! И в свете всего, что с тех пор произошло, нельзя не сделать вывод… Чума возьми!
— Ах… — Вздох канцлера напоминал мурлыканье кота, подбирающегося к сливкам. — Ах, как жаль! Как жаль, что человек, столь долго, как маркиз, верой и правдой служивший вашему величеству, проявил слабость в конце пути! Надеюсь лишь, что прочие обвинения де Норвиля он сможет опровергнуть — надеюсь… Эта тайная беседа между де Волем и герцогом в Мулене выглядит очень странно… Да, да! О сколь немногих можно сказать, что они окончили свой путь, сохранив верность до конца! Да будет это начертано на моем надгробии…
