– Необходимо бороться здесь, – возражал Ха.
– Мы прошли через три чистки, с помощью Света пройдем и через хрущевскую, – улыбался Адр.
Но мое сердце беспокоилось. На нас наползало что-то. Я кричала им о близкой беде. Но все мои доводы разбивались об их мужество.
Зато они оба постоянно хотели мое сердце, предчувствуя, что нам осталось не много времени. Днем мы делали дело. Ночью застывали грудь с грудью, сердце с сердцем.
Их сердца неистовствовали.
Мои руки не успевали обвиваться вокруг их шей, колени дрожали, тело пылало.
Жена Ха обливала меня водой, била по бледным щекам.
Я была счастлива.
За эти душные июльские ночи Ха и Адр узнали от моего сердца все 23 сердечных слова.
И обрели Свет.
Навеки.
17 июля они были арестованы.
Это произошло днем. Я спала в захламленной комнате старой Юс, которую мы отправили в Крым с двумя молодыми братьями. Меня разбудило мое сердце. Оно было НИКАКОЕ.
Цепенящий ужас охватил меня. Я встала, оделась, вышла на улицу. Пошла пешком через залитую солнцем Москву к Белорусскому вокзалу. Пожалуй, впервые за время моего возвращения в Россию я почувствовала сосущую пустоту в сердце.
Я двигалась как машина – без чувств и идей.
Добредя до Белорусского, я постояла на шумной платформе, глядя на поезда, потом прошла к кассам поездов дальнего следования. Отстояла очередь.
– Вам куда? – спросила меня кассирша.
– Мне… – Я с огромным трудом заставила себя подумать и решила ехать туда, где ЛЕД, где наш ЛЕД. А где наш божественный ЛЕД? В бескрайней Сибири.
– Мне в Сибирь, – твердо сказала я, протягивая деньги в окошко.
– Ну, Варвара Федотовна, зачем же за это деньги платить? – раздался насмешливый голос у меня над ухом. – Мы вас в Сибирь за казенный счет отправим.
Меня с силой взяли под руки двое мужчин.
– Гражданка Коробова, вы арестованы, – произнес другой голос.
Через пару часов меня уже допрашивали в Лефортово…
В тот день были арестованы шесть сподвижников Берия, шесть высокопоставленных генералов МГБ, одним из которых был Ха. Параллельно шли аресты гэбистов невысокого ранга, так или иначе связанных с Берия и его людьми.
– Что вас связывало с генералом Влодзимирским? – первое, что спросил меня следователь Федотов.
– С генералом меня ничего не связывает, – честно ответила я, видя Федотова сердцем: ранние роды на сенокосе, сирота, трудное детство, слезы, побои, морской флот, любит воду, любит коньяк, любит сношать толстух и заставлять их повторять матерные слова, любит пляжный волейбол, любит во время испражнения думать о Сатурне, боится пауков и ножниц, боится опаздывать на работу, боится потерять документы, любит харчо, любит вспоминать наркома Ежова, любит делать кораблики весной, любит Гагры, любит бить по лицу и почкам.
– А это что такое? – он показал мне фотографию.
Я по-прежнему не видела никаких изображений. Посреди глянцевой бумаги мерцали два слившихся пятна.
– Это что, я вас спрашиваю?
– Я не вижу, – призналась я.
– Будем дурочку валять? – зло засопел Федотов.
– Я действительно не вижу изображений на фотоснимках, не только на этом. Вот у вас висит портрет. – Я кивнула на темное пятно в красной рамке. – Я не вижу, кто это.
Федотов зло смотрел на меня. Полноватое лицо его медленно наливалось кровью:
– Это Владимир Ильич Ленин. Не слыхали про такого?
– Слышала.
– Неужели? – всплеснул он сильными руками и зло захохотал.
Я молчала.
– Влодзимирский и ваш муж Коробов – друзья Берия. А Берия, да будет вам известно, агент иностранных разведок. Он уже дал показания. На Влодзимирского в том числе. Я предлагаю вам честно рассказать о преступной деятельности Влодзимирского и Коробова.
– Генерала Влодзимирского я не знала близко.
– Вы не знали близко Влодзимирского? А на этом фото он вас лапает. Голую.
– Я повторяю, генерала Влодзимирского я не знала. Зато я хорошо знала его сердце.
– Чего?
– И на этой фотографии запечатлен момент, когда наши сердца говорят на тайном языке.
– То есть вы признаете, что были его любовницей?
– Ни в коем случае. Я была его сердечной сестрой.
– И ни разу не спали с ним?
– Спала много раз. Но не как земная женщина. А как сердечная сестра. Сестра Вечного и Изначального Света.
– Сестра Света? – зловеще усмехнулся Федотов. – Что ж ты врешь, пизда гнилая?! Сестра, блядь! Да на тебе пробы негде ставить, подстилка! В какие дыры он тебя харил, проблядь полковая?! Вы же все из одной банды, шпионы бериевские! Свили гнездо гадючье в МГБ, сплелись, гады ползучие! Говори, блядь, правду!
Он ударил меня по лицу.
Я молчала. И смотрела на него.
Он деловито засучил рукава:
– Щас ты у меня все вспомнишь, манда.
Вышел из-за стола, схватил меня левой рукой за волосы. Правой стал умело бить по щекам. Наверно, он ждал, что я, как большинство мясо-машинных женщин, закричу и, закрывая лицо, начну молить о пощаде.
Но я даже не подняла рук.
Я смотрела ему в глаза.
Он размашисто бил меня по щекам. Его грубые ладони пахли табаком, одеколоном и старой мебелью.
– Гово-ри! Гово-ри! Гово-ри! – бил он.
Голова моя моталась, в ушах звенело.
Но я не отводила взгляда от его маленьких рысьих глазок.
Он перестал бить, вплотную приблизил свое раскрасневшееся лицо к моему:
– Что, смелая? Я из тебя отбивную сделаю, посолю, поперчу и тебя же сожрать заставлю! Чего молчишь, зассыха?
Внутри он был абсолютно счастлив. Сердце его пело, в лысоватой голове вспыхивали и гасли оранжевые сполохи.
Я молчала.
На двух первых допросах он орал и хлестал меня по щекам. Потом появился второй следователь – Ревзин. Поначалу тот пытался разыграть «доброго», вел задушевные разговоры, просил «помочь органам разоблачить бериевскую банду». Я же говорила только правду: братство, Ха и Адр, двадцать три слова.
Я это делала, потому что мое сердце было абсолютно уверено – наши тайны им не пригодятся. Мясным машинам не нужна была правда – они в упор не видели ее, не различали Божественного Света.
Мне же было невероятно приятно говорить правду, наслаждаться ею.
Они матерились и посмеивались.
Наконец им надоело слушать про пение сердец. Они раздели меня, привязали к скамье и принялись сечь резиновым жгутом. Секли по очереди, не торопясь. Один сек, другой орал или тихо уговаривал одуматься.
Конечно, я чувствовала боль.
Но не как раньше, когда я была мясной машиной. Раньше от этой боли некуда было деться. Потому что боль была хозяином моего тела. Теперь моим хозяином было сердце. А до него боль не могла дотянуться. Она жила отдельно. Я ощущала ее сердцем в виде красной змеи. Змея ползала по мне. А сердце пело, дурманя змею. Когда она ползала слишком долго, сердце сжималось, вспыхивая фиолетовым. И я теряла сознание.
Они обливали меня водой.
Пока я приходила в себя, они курили.
Потом простые руки их снова брались за жгут.
Все повторялось.
Я молчала. Сердце пело. Красная змея ползала.
Вода текла.
Потом следователи устали.
Меня отнесли в камеру. И я заснула.
Я очнулась от лязга. Дверь открылась, в камеру вошли трое: Ревзин, врач и какой-то подполковник. Врач осмотрел мои распухшие и посиневшие от побоев бедра и ягодицы, деловито кивнул:
– Нормально.
Ревзин позвал двух конвоиров. Они подхватили меня под руки и поволокли по коридору, потом по лестницам – наверх, в тот же кабинет. Там было светло – солнечные лучи били в окно, сияли в хрустальной чернильнице, в медной дверной ручке, в глазах и пуговицах Ревзина. А на стене в красной рамке клубился невидимый Ленин.
Вошел маленький злой Федотов со жгутами. Они снова привязали меня к скамейке. Взяли два жгута и стали сечь одновременно по распухшим бедрам.
Две красные змеи поползли по мне. Они стали оранжевыми. Потом ослепительно желтыми. В голове моей запело желтое солнце:
– Говори правду! Гово-ри! Гово-ри! Гово-ри!
Но я уже сказала им правду.
Чего же они хотели от меня?
Янтарные змеи свивались в свадебные кольца. Им было хорошо на моем теле.
Мой пот залил мне глаза.
Сердце вспыхнуло фиолетовой радугой: оно почувствовало, что мое тело разрушается.
И сердце помогло телу: мозг отключился, я потеряла сознание.
Очнулась на полу.
Надо мной нависала Настя Влодзимирская. Ее держали под руки и за волосы, чтобы голова не упала на грудь. Она была не просто избита, а измочалена.
– Подтверждаешь? – спросил ее какой-то толстый майор, любитель кошек, пюре и золотых часов.
Из разбитого рта Насти раздался клекот. И что-то капнуло мне на голову.
– Ну вот! – Майор с радостной злобой переглянулся с Ревзиным.
– А ты говоришь – сестра! – пнул меня новым сапогом Федотов.
– Тут, Коробова, не дубы сидят, – смотрел сверху Ревзин. – Забыла, что мы профессионалы. Все раскопаем.
– Они дома только по-английски говорили, – доверительно сообщил Федотову майор. – Ай го ту слип, май суит леди!
