Он не успел среагировать, когда она собралась с силами и рывком оказалась внизу, обхватывая его губами, беря в руки, дразня языком. Уже через несколько секунд чувствуя, как он снова крепнет. Зная, что он не даст ей доделать это до конца — а безжалостно возьмет за волосы и отстранит, и перевернет, и раздвинет ножки, и заставит ее покорное, безвольное тело принять ту позу, которую хочет он. И снова начнет брать — молча, жестоко, беспощадно, без ласк и нежностей и слов.
То есть делать все так, как ей нравится. Так, как это должен делать настоящий мужчина. Мужчина ее мечты — так и не встретившийся до сих пор…
— Значит, высокий, крупный, лет сорок пять, с проседью — кажется, — повторил задумчиво, качая головой. — Кажется, солидный. Кажется, бизнесмен. Да нет, пустышка это — шансов ноль. Ты ешь, ешь — проголодалась ведь?
Она кивнула, не сводя с него глаз. Такого эффектного в тонком черном шелковом халате, украшенном двумя красными иероглифами, распахнутом на груди, открывающем запутавшуюся в густых волосах цепь оригинального плетения и необычной формы крест. Так вписывающегося в обстановку собственной квартиры — выдержанной в черно-белых тонах, обставленной черной кожаной мебелью. И протянула руку к стоящему между ними низкому стеклянному столику на футуристских железных ножках, беря фужер с дорогим коньяком. Смакуя сначала непривычный, почему-то не любимый до этого запах, оказавшийся таким тонким и изысканным, — а потом и вкус.
— Да точно пустышка — это кто угодно мог быть. Даже тот, кто не при делах вообще, — заключил, категорично разрезая воздух короткими сильными движениями кистей. — Ладно, прорвемся — чтоб мы да не прорвались…
Он подмигнул ей, отвлекаясь от мыслей, наклоняясь над столиком. С иронией глядя на сделанные ею бутерброды — неровные куски салями и причудливые кляксы икры, уложенные на тонкие белые сухарики. Настолько аккуратные, что сразу понятно было, что она не сама их готовила, а достала из пачки.
— Теперь понятно, почему ты не замужем, — хмыкнул иронично. — От тебя мужики, наверное, как от огня бегут — накормить не накормишь, а в постели отрабатывать заставишь на полную.
— О, как вы правы! Мне тоже всегда казалось, что я предназначена совсем не для кухни и воспитания детей — но для секса и удовольствий…
Она окинула его игривым взглядом, откидываясь поудобнее в кресле, взбалтывая заполнившую дно бокала густую жидкость. Философски задумываясь о том, что судьба все-таки причудлива. И от деревянной лавки в вонючей милицейской камере и беспросветного отчаяния до постели в роскошной квартире одного из авторитетнейших московских бандитов и полного счастья — временного, разумеется, счастья, но ведь постоянное и не нужно, его и быть не может — один шаг. Всего-навсего.
— Ладно, ты перекуси — а мне позвонить надо. Что-то решать придется с отморозками этими…
Он вышел, прикрывая за собой дверь, оставляя ее одну. Он знал, что она знает, кто он, — но все же разговаривать с кем-то при ней о своих делах не хотел. И вообще не произнес ничего такого — не обещал ни с кем разобраться, не угрожал никому смертью, не рассказывал о своем прошлом. И она еще подумала, что это потому, что он на самом верху уже — и по этой причине он не употребляет почти жаргон, не выставляет напоказ свою профессию, не бравирует и не старается произвести впечатление крутейшего из крутейших.
Он только усмехнулся там, в ресторане, когда она ему рассказала, что знает о нем, — это в основном от Виктора была информация, но она приписала ее этим. Что он Игорь Савостьянов, известный как Игорь Тульский или просто Савва, авторитетный бандит, скрывающийся под маской преуспевающего бизнесмена. А он усмехнулся и пожал плечами, как бы говоря — что есть, то есть. Процитировав с ухмылкой кого-то — насчет того, что в основе каждого значительного состояния лежит преступление. И ей понравилось, что он так сдержанно среагировал. И что продолжал вести себя так же, как вел до того, как она ему сказала, что знает о нем.
Ей вообще все понравилось. И то, что он не усомнился, что она говорит правду. И то, что не пытался задавать провокационных вопросов, способных развалить ее историю — историю, которая казалась ей такой гладкой и убедительной, а сейчас воспринималась как нечто неумно придуманное. И то, что, когда она произнесла свои недвусмысленные слова насчет готовности отблагодарить, он не сказал ничего лишнего. Просто заметил, что дома ей какое-то время появляться не стоит — и вообще не стоит светиться. Но раз ей так надо домой, ее сейчас отвезут и подождут, пока она сделает все, что ей надо сделать, а потом привезут к нему. На эту ночь.
И ей это тоже понравилось — то, что он подчеркнул слово «эту», трезво и прагматично и даже цинично подчеркнул. И как он все это сказал, тоже понравилось, — властно, ни на секунду не сомневаясь, что все будет по его. Вызвав напрочь забытые за последние два дня ощущения — обильную влажность внизу и медленно растущее возбуждение.
А потом он вывел ее и передал тем двоим, что привезли ее сюда, — предварительно отозвав их в сторону и что-то сказав. И темно-синяя «БМВ» понесла ее к дому. И ей было так хорошо, и все плохое отступало куда-то на задний план, и она ничего не вспоминала и ни о чем не думала — просто сидела на мягком кожаном сиденье и курила, бессмысленно глядя в окно. Ничего не видя, так и не поняв, где находился ресторан и даже этим не интересуясь. Отвечая весело и кокетливо на редкие вопросы двоих сопровождающих. Отметив только, что они вежливые такие и внимательные, и вообще приятные очень, — и прекрасно зная причину такого их поведения.
Они даже довели ее до квартиры — она отказывалась, но тот, кто вел машину, Андрей, сказал, что им поручили сделать именно так. И даже собирались ждать ее тут, у двери, и она запротестовала, объясняя, что ей минимум два часа надо, а лучше три, и, может быть, они заедут за ней потом, а она посидит тут тихо, не будет подходить к телефону и никому открывать не будет. Но оба покачали головами мрачно, и второй, Юра, сказал серьезно, что они будут ждать, — сколько надо, столько подождут, у них работа такая.
В итоге она их впустила — понимая, что их общество ничем ей не грозит. И они сидели на кухне, о чем-то своем разговаривая, сами себе сделав кофе, — а она долго стояла под душем, с наслаждением смывая с себя те почти двое суток, что не была в ванной. И разумеется, погладила себя, доведя до оргазма, — потому что все время думала о том, что будет вечером, и представляла себя под ним, над ним и перед ним, и ждать до вечера без разрядки было бы слишком мучительно.
Странно — но она уже не чувствовала ни усталости, ни разбитости. Отпусти он ее просто, она бы лежала сейчас пластом, не в силах пошевелиться, тяжело отходя от случившегося с ней, — а тут была полна энергии, словно его желание пробудило ее к жизни. И не вспоминалось ничего, и не думалось ни о чем — кроме того, что будет вечером. Кроме того, как лучше накраситься, каким лаком попользоваться, что надеть. И единственное, что огорчало, — то, что Вика забрала ее сумку с вещами. А значит, выбор у нее невелик — бежевое кожаное платье от Мюглера с длинными рукавами либо черное шерстяное платье от него же. И то и то жутко красивое, но не слишком подходящее для погоды.
