Читаем без скачивания Избранное: Сборник - Хюго Клаус

— Бланш, посмотри на кухне, не осталось ли там оливок, — попросил учитель.

Я все уже узнала и теперь могу уйти.

На кухне она подержала руки под струей, пока не успокоилась, потом попудрилась, натыкала в половинку грейпфрута оливок и пошла обратно в гостиную. И снова с ужасом увидела его молодое лицо и услышала странный голос, который, казалось, проникал в самую глубину ее существа.

— Любезнейшая мефрау, когда у вас родится ребенок, а Альберт только что сказал, что вы этого очень хотите…

Она подала на стол оливки и прислонилась спиной к буфету. Его шутки заходят слишком далеко.

— Тогда обязательно постарайтесь, чтобы он не остался таким же крошечным, как я, ха-ха-ха!

Он хохотал во все горло, но глаза глядели серьезно.

— Разумеется, — сказала она.

— Фу, какой ты противный, — снова вмешалась мефрау Вандерелст, — никогда прежде не слышала от тебя таких гадких речей.

— А что ты теперь делаешь, Бернард? — спросил учитель.

— Ничего он не делает, — ответила мефрау Вандерелст. — Сидит себе дома, разглядывает коллекции бабочек, иногда моет посуду да подметает пол. Больше ничего.

— Ну а что, по-твоему, я должен делать, Альберт? — спросил Вандерелст. — В моем-то положении! Я уже побывал всюду. Неделями, месяцами я обивал пороги.

— Неправда, — бросила его жена.

— Одно время работал бухгалтером, потом меня уволили. Перед тем как приехать сюда, я уже подумывал о том, чтобы пойти работать на шахту.

Оба помолчали.

— Как мы были дружны, правда, Альберт? — снова заговорил Вандерелст. — Помнишь, как мы с тобой играли? Мы ведь были просто неразлучны, правда?

— Правда, Бернард, — ответил учитель.

— Ты помогал мне готовить уроки. Хотя и небескорыстно, правда, Альберт? Ха-ха-ха!

Вандерелст наклонился вперед, пухлая рука лежала на столе, он полузакрыл глаза, острый нос был похож на указующий перст.

Он обернулся к ней и заговорил доверительно:

— Иногда он приходил ко мне, когда родителей не было дома, мы забирались на чердак, ему было тогда двадцать, а мне тринадцать, и мы с ним играли, помнишь, Альберт? Он прятал камушек в карман брюк, а я должен был искать его там. А за это он выполнял мои домашние задания. Помнишь, Альберт? И каждый раз, обнаружив в кармане дыры, я кричал от страха.

— Ах, Бернард, зачем ты рассказываешь такие вещи, — сказала мефрау Вандерелст.

— А почему нет? Альберт тоже любит вспоминать об этом. Я уверен.

— Тебе не кажется, Альберт, — на этот раз его имя легко слетело с ее губ, — что менеер Вандерелст похож на тамарина?

— Да, — ответил он и впервые за этот вечер улыбнулся.

— А что такое тамарин? — лениво спросил Вандерелст.

— Тамарин — это обезьяна с гравюры в моей спальне, — сказал учитель. — Она очень похожа на человека, питается только фруктами. Туземцы называют ее великим мастурбатором.

Мефрау Вандерелст захихикала, прикрыв рот рукой.

— Правда, ростом она метр восемьдесят, — заметил учитель.

И вдруг он закричал, словно испугавшись чего-то. Такой крик она уже слышала однажды, когда приходил нотариус. В этой самой гостиной, где находились еще его отец и брат. Пронзительный крик, который, казалось, не могут производить голосовые связки человека, он был похож на вой бормашины. С той поры его отец и брат никогда тут больше не появлялись.

«Мой муж изранен душою», — подумала она. «Я изранен душою», — пели они на старофламандском на празднествах религиозной общины. Я прихорашивалась и была такой же красивой, как моя сестра, когда та в воскресный вечер отправлялась на бал, он тоже сказал мне сегодня, что я хорошенькая, и поцеловал в шею. Словно я никогда не служила тут экономкой, а всегда была только его женой.

— Надеюсь, вы не обиделись на меня, менеер Вандерелст, что я неосторожно спровоцировала вас на это? — спросила она, когда крик учителя затих за захлопнувшейся дверью. — Извините, я пойду к мужу…

— Да, да, разумеется. Он не болен?

Когда она выходила из гостиной, карлик и его жена разговаривали очень тихо, казалось даже, что они лишь обмениваются жестами. Слова, которые никогда прежде не звучали в ней, вдруг стали рваться наружу, ей стало страшно, что сейчас в кабинете она скажет ему: «Дорогой Альберт». «Голос, проникающий в самую душу, — подумала она. — Я ничего ему не скажу».

— Менеер, — сказала она, без стука войдя в кабинет. Он лежал на диване, уткнувшись лицом в коричневые бархатные подушки, словно желая как можно глубже погрузиться в темный бархат. Она коснулась его плеча.

Он повернулся. «У него лицо палача, — подумала она. — Лицо палача, потерявшего жену или ребенка, перенесшего тяжелый удар. Лицо побежденного палача». Он глядел на нее, и выражение его лица постепенно менялось.

— Бланш, — сказал он, и в его голосе зазвучали привычные, естественные интонации. — Скажи им, чтобы они ушли.

Почему он не произнесет тех слов, которые рвутся из меня наружу (так дети на берегу моря сначала боятся войти в воду, а потом, вдруг решившись, бросаются в море и плывут), почему сам не рассказал мне о том, что было у него с Вандерелстом? Я ведь и сама догадываюсь. Я такая же, как и все женщины (мне постоянно твердит об этом сестра), и я сумею понять его, я как губка впитаю его слова и спасу его, отсосав из раны змеиный яд.

Он сел, пригладил рукой волосы, провел двумя пальцами по лицу. Потом протянул ей пачку чеков по тысяче франков.

— Тут двадцать тысяч. Скажи им: мне очень жаль, что не могу дать больше. И выпроводи их.

То были слова палача, который любит опасные игры и умеет обращать детей в карликов, который не знает ни женщин, ни слов благодарности, который умеет только одно: класть черного валета на красную даму и что-то бормотать за дверью своего кабинета. Она вышла и вновь стала просто женщиной, которая возится на кухне, ходит по саду, спускается в погреб, бродит по коридорам и комнатам огромного безмолвного дома, которая любит всех людей за забором и кричит из темноты, куда не доходит свет уличных фонарей: «Добрый вечер!» А потом идет к дому с тенями ветвей на фасаде, с чисто прибранными комнатами. Она стучится в дверь кабинета: «Я еще нужна вам, менеер?», словно ребенок, который испрашивает отпущение грехов в монастыре. Она снимает самое красивое платье, даже не взглянув на себя в зеркало, забирается в постель и слушает, как какое-то насекомое бьется в темное окно.

Крушение

Это он. Вернулся. Неделя томительного ожидания позади. Она слышит его шаги. Лестница не скрипит — хотя он уже несколько лет не уходит в море, у него пружинящая походка моряка, привыкшего к палубе пляшущего на волнах корабля. Она облизнула губы, провела пальцами по бровям. Я слишком сутулюсь, а ведь тело у меня пока еще гибкое.

Он не пьян — это видно сразу, — но лицо опухшее. Наверное, от усталости. В былые дни я вскочила бы с кресла и закричала: «Где ты пропадал целую неделю?» А еще в более давние времена — эта мысль молнией пронеслась в мозгу — без всяких слов обняла бы его, порывисто и пылко.

Он сел за стол и поглядел на меня. Желтоватые сполохи в глазах, отблески на небритых щеках — от неонового света над бакалейной лавкой. О, господи!

— Здравствуй, Карел, — сказала она. — Я уже начала беспокоиться.

Он пригладил волосы, облокотился на кухонный стол, положил голову на руки.

— Я пришел за чемоданом.

Неторопливые движения, мягкий голос. Она улыбнулась, словно не понимая, о чем он говорит.

— За каким еще чемоданом? Вон тем? — Она показала на деревянный чемодан под кроватью, куда в последний раз, когда он был дома — теперь это снова происходит в последний раз, — сложила его одежду и вещи: книги, четки, бумаги и фотографию умершего ребенка. — Я не спрашиваю, Карел, куда ты собрался, — сказала она. — Я ведь никогда тебя не спрашивала об этом.

Он явился сюда из шумного, сверкающего огнями города, где я никогда не находила себе места, он уже несколько минут дома, а сказал всего четыре слова и даже ни разу не назвал меня по имени. Он снова уходит. И не просто уходит. Она начала о чем-то догадываться. О чем? Да, сегодня он пришел не с повинной. Я состарилась, стала послушной игрушкой в его руках. Еще немного — и он уйдет.

— Куда ты отправляешься, Карел?

— Неважно.

— На корабль?

— Какая разница, Герти?

Она опустила голову. Выходит, не на корабль. Что же все это значит? Тут что-то кроется.

— Куда ты идешь?! — закричала она.

Он потрогал мочку уха, потом повертел на пальце серебряное колечко, которое получил от своего отца, а тот — от деда.

— Я пришел за чемоданом.

— Неправда! — отрезала она, поднимаясь.

Во что бы то ни стало оттянуть время, задержать его. Она подошла к кровати и прилегла. Сразу заболело все тело. Он подозрительно поглядел на нее.