— А что ты можешь предложить? — неожиданно вырвалось у меня. Тана растерялась.
— Как — что? Грибы…
Поскольку экспедиция была браконьерской и снаряжение мы могли нести только на себе, пришлось ограничиться крайне необходимым, учитывая при сборах чуть ли не каждый грамм веса. Поэтому, предварительно разузнав, что мангровые заросли Аукваны изобилуют съедобными грибами, являющимися основной пищей аборигенов, продовольствия мы не взяли.
— Не хочу, — поморщился я. Грибами мы питались уже месяц, и если первое время — с удовольствием, то последнее — через силу. Не приспособлен цивилизованный человек к однообразной пище, кусок не лез в горло.
— Слушай, у нас же есть НЗ! — излишне эмоционально воскликнула Тана. — Сублимированный апельсиновый сок и шоколад. Будешь?
— Нет, — снова поморщился я. Зачем вообще я спросил о еде? Ничего мне не хотелось.
Возможно, Тана приняла мой отказ за каприз умирающего, но на самом деле все было не так. Мои мысли и желания пошли вразброд, потеряв логическую связь.
— Я все-таки разведу сок, — не согласилась Тана. Места она себе не находила, нервно двигая руками и не сводя глаз с бегающего по мне «паучка».
— Как хочешь… — безразличным выдохом вырвалось из меня. Будто и не я сказал.
И в это мгновение многоногий датчик диагноста застыл на моем животе и замигал зелеными глазками-индикаторами. Я ошибся, предположив, что Тана будет проводить всестороннюю диагностику — она запрограммировала аппарат на экспресс-анализ.
Забыв обо всем, Тана бросилась к диагносту, щелкнула клавишей, и аппарат выстрелил тонкую ленту распечатки. Схватив ленту, Тана пробежала по данным глазами раз, второй, мотнула головой, словно ничего не понимая, и принялась в третий раз медленно перечитывать, беззвучно шевеля губами.
Сердце у меня ухнуло. Все-таки тлела во мне надежда…
Внезапно Тана уронила ленту и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами. А затем ее лицо перекосилось, и она громко, страшно зарыдала, сотрясаясь всем телом.
— Зачем… — досадливо скривился я. И без ее истерики было тошно.
— Ал… л-лек… — заикаясь сквозь рыдания, хрипя горловыми звуками из-за непослушных губ, со стоном выдавила Тана. — Т-ты… Ты… з-з… з-здо… здоров…
— Что?!
Это было словно удар грома. Страстно, до боли в сердце захотелось жить, но я не решался поверить в блеснувший лучик надежды. В таком состоянии Тана могла принять желаемое за действительное.
— Дай статусграмму! — затребовал я распечатку.
И только когда собственными глазами убедился, что меня не обманывают, во мне будто что-то перевернулось. Мир встал вверх тормашками, а роковая черта, отделявшая меня от мира живых, лопнула, как струна, с оглушительным звоном.
Дальнейшее я воспринимал смутно. В голове продолжало звенеть, и мысли никак не могли упорядочиться. Сознание и тело воссоединились, но абсолютно не работали — я был похож на заводную куклу, которая двигалась и говорила исключительно автоматически.
Тана, не столько не веря показаниям диагноста, сколько самой себе, перепрограммировала его на всесторонний анализ и провела повторную диагностику, но на моей эйфории это никак не сказалось. Экспресс-анализ достаточно грубый метод, но, будь в моем теле хоть одна клетка с нарушенным биоэнергетическим потенциалом, она была бы обнаружена. Поэтому всесторонняя диагностика могла выявить во мне все что угодно, хоть целый букет заболеваний, но не скоротечную саркому Аукваны. Иные же болезни можно излечить.
Пока шла повторная диагностика, я вдруг страстно захотел есть и заказал грибного супчика. Тана сварила его на мини-печи, и я выхлебал супчик с превеликим удовольствием, хотя вкуса не ощутил. Окончательный диагноз я воспринял как должное, а Тана опять расплакалась, но теперь без истерики, счастливыми слезами. По-моему, она меня любила по-настоящему, и это оказалось для меня открытием. Этого чувства я не понимал — для меня в отношениях между мужчиной и женщиной существовал только секс.
Затем мы пили разведенный в опресненной ман-грами воде сублимированный апельсиновый сок из неприкосновенного запаса, ели шоколад… Потом выгнали из схрона Кванча, и любили друг друга.
Любили яростно и неистово, словно в последний раз…
Эйфория, застилавшая разум, схлынула только глубокой ночью, когда Тана, измученная, спала на моем плече, а я, лежа в гамаке и обнимая ее хрупкое тело, никак не мог смежить веки. Ни пылинки сна не было в глазах. Эйфория ушла, уступив место спокойной радости неожиданного избавления от смертельной опасности. Всего пять процентов было на моей стороне, и они, как это изредка бывает в рулетке, выпали на мою долю. Какое это все-таки сладкое чувство — знать, что ты живешь и, главное, будешь жить.
Плетенные из лиан стены схрона слабо светились в темноте, и за их пределами продолжал жить активной ночной жизнью заповедник гигантских мангров Аукваны. Шелестела листва, на все лады стрекотали ночные насекомые, в болоте что-то стонало и плюхалось, изредка ухала аукванская сова. От ее уханья, наполовину состоящего из инфразвука, обмирало сердце, в глазах темнело, и все живое на некоторое время обездвиживалось. Но затем ночная какофония возобновлялась. Первыми несмело подавали голос скрежетцы, затем подключались перекваки, и вот уже ночной хор голосов живой природы вновь звенел во всю мощь. И не было для меня музыки слаще.
Под эту музыку жизни я и уснул.
Утром я чувствовал себя хорошо, но на задворках сознания угнездилось тревожное ощущение, что сегодня обязательно случится что-то скверное. Психологически мое состояние объяснялось остаточными явлениями вчерашних коллизий, но от понимания этого на душе легче не становилось.
Тана проснулась позже и выглядела совершенно разбитой. Лицо у нее осунулось, под глазами набрякли мешки — вчерашний стресс отразился на ней в гораздо большей степени, чем на мне. Как будто ее слова: «Лучше бы я… Лучше бы меня…» — мистическим образом перенесли психологические перегрузки с меня на нее.
Дожидаясь возвращения Кванча из ночной разведки, мы позавтракали сырыми грибами. Но если вчера вечером я выхлебал грибной супчик с удовольствием, то сегодня давился, силком пропихивая в горло куски. Надоели грибы до чертиков. Тана тоже ела через силу, морщилась.
— Живот болит, — пожаловалась она, запивая завтрак чаем из листьев тонкоствольного мангра.
Я промолчал, но встретил это известие с неудовольствием. Женщины в экспедициях — всегда обуза, и как Тана ни клялась, что с ней проблем не будет, я знал — рано или поздно биологические отличия женского организма от мужского проявятся и могут серьезным образом осложнить охоту. Впрочем, на данный момент у меня появилась иная забота — подыскать замену оставленным вчера у болота одежде и обуви.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
