Читаем без скачивания Был ли Пушкин Дон Жуаном? - Александр Лукьянов

Человек с истерическим характером, особенно с таким ярко выраженным, как у Пушкина, не мог спокойно воспринимать все эти тяготы, обрушившиеся на него. Невроз, развившийся на этой почве, как ощущение краха всех надежд, в том числе и в сексуальной сфере, толкал Пушкина к совершению поступков, отличных от поведения нормальных людей. Интуитивное предвидение будущих потрясений в материальной, моральной и, быть может, даже в творческой сфере вызвали такую бурную реакцию поэта, и, в конце концов, привели его к гибели.

Конечно, друзья его не были психологами, они не поняли его болезнь и не помогли ему. Только уже после смерти поэта, они пытались понять психологию поступков его, анализируя факты и события, произошедшие после дуэли. «Пушкин, – писал Вяземский после смерти своего друга, – был прежде всего жертвою (будь сказано между нами) бестактности своей жены и ее неумения вести себя, жертвою своего положения в обществе, которое, льстя его тщеславию, временами раздражало его – жертвою своего пламенного и вспыльчивого характера, недоброжелательства салонов и, в особенности, жертвою жестокой судьбы, которая привязалась к нему, как к своей добыче, и направляла всю эту несчастную историю».

Я бы добавил к этому высказыванию, что Пушкин был прежде всего жертвой своего невроза, в основе которого лежал конфликт между его характером, сформированным агрессивным и высокоэнергетическим «либидо», и его личностным, субъективным «Я». Характер толкал его к творчеству и сексуальным связям, «Я» направляло его к жизни спокойной, светской и независимой. Конфликт внешний и внутренний был налицо. Внутренний конфликт – снижение энергетики «либидо», падение агрессивности в смысле творчества, новых порывов, сексуальной активности. Крушение «инцестуального» идеала как недостижимого совершенства в образе Натали, ощущение горечи за несбывшиеся мечты, за неудавшиеся начинания – все это схлестнулось с внешним конфликтом между обществом и поэтом, между Геккернами и его семьей, между материальным неблагополучием и личной зависимостью от государства в лице царя и чиновников. Этих конфликтов психика поэта не вынесла. Гибель его стала не самым лучшим, но наименее для Пушкина болезненным способом их разрешения.

Вместо заключения

Женщины были постоянными спутницами жизни поэта; весь «Донжуанский список» его увлечений живо рисует нам богато одаренную в сексуальном плане натуру и пламенный темперамент. Самые разнородные чувства уживались в этом удивительном характере: и «бесстыдное бешенство желаний», внушаемое мессалинами типа Закревской, и нежная, полуплатоническая симпатия к милому подростку, которым была Катенька Вельяшева, и светлое преклонение перед «Мадонной», – Н. Н. Гончаровой, и могучая, отравленная ревностью страсть, которую он испытал к Собаньской, и вечный благоговейный трепет при воспоминании об одной из всех, единственной и таинственной NN.

Поистине, не было сердечной жизни более разнообразной. О женской любви, женской ласке поэт всегда мечтал, как о последнем прибежище, как о надежном щите против превратностей судьбы. Но именно женщина и явилась одной из причин его гибели; скорее всего, даже и не причиной, а поводом. Марина Цветаева очень верно, хотя немного резко, заметила: «Наталья Гончарова просто роковая женщина, то пустое место, к которому стягиваются, вокруг которого сталкиваются все силы и страсти. Смертоносное место. Как Елена Троянская – повод, а не причина Троянской войны, так и Гончарова – не причина, а повод смерти Пушкина, с колыбели предначертанной. Судьба выбрала самое простое, самое пустое, самое невинное орудие – красавицу».

Не будем слишком строго судить жену поэта, как ни жаль нам безвременной кончины его. Многие обвиняли Натали, особенно друзья Пушкина и почитатели его гения, даже такие как Вяземские, Карамзины, Вульфы. Суть этих обвинений хорошо выразила Е. Н. Мещерская-Карамзина: «Собственно говоря, Наталья Николаевна виновна только в чрезмерном легкомыслии, в роковой самоуверенности и беспечности, при которых она не замечала той борьбы и тех мучений, какие выносил ее муж».

Действительно, по молодости лет она, будучи увлечена Дантесом, не смогла разобраться в сложности душевного мира Пушкина (такие выводы просто напрашиваются сами, и читатель, вероятно, тоже придет к ним после прочтения настоящей книги). Но позвольте, а разве все окружение поэта, такое блестящее, такое талантливое, такое умное и проницательное, разве оно сумело понять его гнетущее состояние духа, его пессимизм, его взбудораженность, его страдания и причину его, если можно так выразиться, буйства и жизненной нетерпимости (сильно продвинутый невроз)? Нет, конечно. «Все хотели остановить Пушкина», – как заметил граф Соллогуб, но никто не хотел его понять. Что же они тогда хотели от 25-летней женщины!

Смерть мужа в корне изменила все. Дантес был вырван из сердца, опьянение прошло, и на первое место теперь встали заботы о доме, о достатке, о будущем и настоящем своих детей, детей Пушкина. Ее природная доброта, бесхитростность, тактичность, налет печали и житейская мудрость пленяли всех встречавшихся с ней, заставляя многих менять свое первоначальное мнение, которое сложилось из доносившихся из светских салонов отголосков осуждения и зависти. Уезжая на Кавказ, молодой Лермонтов встретился с Натальей Николаевной у Карамзиных. После беседы с ней он, по словам А. Араповой, сказал вдове поэта: «Я чуждался вас, малодушно предаваясь враждебным влияниям. Я видел в вас только холодную, неприступную красавицу, и только накануне отъезда надо мне было разглядеть под этой оболочкой женщину, постигнуть ее обаяние искренности, которое не разбираешь, а признаешь…»

Заканчивая свою книгу, я хотел бы еще немного рассказать о вдове поэта, начиная с момента последнего его вздоха. Что бы ни говорили о Наталье Николаевне, она горько оплакивала мужа. Ее страдания были таковы, что конвульсии молодой женщины переламывали ее пополам. Она страшно исхудала и, «как привидение, иногда прокрадывалась в ту горницу, где лежал ее умирающий муж». Пушкин постоянно интересовался своей женой, беспокоился за ее состояние. «Бедная жена, бедная жена!» – восклицал он, когда мучения заставляли его невольно кричать.

Секундант поэта, Данзас, так описывает последние минуты своего друга:

«…Госпожа Пушкина возвратилась в кабинет в минуту его смерти… Увидя умирающего мужа, она бросилась к нему и упала перед ним на колени; густые темно-русые букли в беспорядке рассыпались у ней по плечам. С глубоким отчаянием она протянула руки к Пушкину, толкала его и, рыдая, вскрикивала:

– Пушкин, Пушкин, ты жив?!»

Но истины ради должен сказать, что подобное состояние жены поэта было самым естественным и обычным проявлением женских эмоций в момент смерти мужа, пусть даже и не очень любимого. Такая аффектация вполне закономерна. Гораздо труднее страдать и оплакивать, когда кончина близкого человека представляется в воображении. Кн. Вяземская рассказывала, что когда поэт спрашивал ее (т. е. жену. – А. Л.), по ком она будет плакать, Наталья Николаевна отвечала: «По том, кто будет убит». «Такой ответ бесил его, – отмечает далее княгиня – он требовал от нее страсти, а она не думала скрывать, что ей приятно видеть, как в нее влюблен красивый и живой француз».

В первые дни Наталья Николаевна была как «настоящий призрак… на нее невозможно было смотреть без сердечной боли». Она жаждала прочесть все, что касалось ее мужа, жаждала обвинять себя и плакать. Но постепенно она приходила в себя. «… Вчера мы еще раз видели Натали, – писала Софи Карамзина, – она уже спокойнее и много говорила о муже. Через неделю она уезжает в калужское имение своего брата, где намерена провести два года. “Муж мой, – сказала она, – велел мне носить траур по нем два года (какая тонкость чувств! Он и тут заботился о том, чтобы охранить ее от осуждений света), и я думаю, что лучше всего исполню его волю, если проведу эти два года совсем одна, в деревне. Моя сестра поедет со мной, и для меня это большое утешение”». Однако Сергей Львович, отец Пушкина, побывав в Полотняном заводе осенью 1837 года, отметил, что Александрина более огорчена потерей Пушкина, нежели Натали, которая по сообщению ее старшего брата Дмитрия, все же «чаще грустна, чем весела, нередко прихварывает, что заставляет ее иногда целыми неделями не выходить из своих комнат…»

Вернувшись через два года в столицу, Натали вновь оказалась в привычном кругу друзей: Карамзины, Вяземские, Жуковский, Нащокин, Плетнев – все наперерыв старались доказать ей свое участие, облегчить ее заботы. Но душевно Наталья Николаевна уже успокоилась. Яков Грот сообщал Плетневу в 1841 году: «Из ее разговора я с грустью вижу, что в сердце ее рана уже зажила. Боже! Что ж есть прочного на земле?» Накануне рождества 1842 года в английском магазине Наталья Николаевна встретилась с государем, который «милостиво изволил разговаривать с Пушкиной». После этого она снова втянулась в светскую жизнь, хотя понимала, что для многих это послужит поводом упрекнуть ее в легкомыслии и в равнодушном забвении памяти мужа. Но видимо таков был приказ царя, и она не смогла его ослушаться. Наталья Николаевна постоянно танцует в Аничкове, что дает повод Долли Фикельмон воскликнуть, обращаясь к сестре: «Не находишь ли ты, что она могла бы воздержаться от этого?» Но молодой женщине трудно отказать тому, кто заплатил все долги ее мужа и взял на себя заботу о будущем ее детей. Хотя сама Наталья Николаевна питала неприязнь к интимным придворным кругам и старалась появляться при дворе только по приказанию. «Я всегда придерживалась этого принципа, – писала она в 1849 году, – и никогда не бывала в неловком положении». Не совсем искреннее замечание.