Читаем без скачивания Том 6. Проза 1916-1919, пьесы, статьи - Леонид Андреев

Елизавета Семеновна. Если вы уже спрашиваете меня, то я посоветовала бы три комнатки… хоть скромные, но три комнатки, обязательно три. Столовая, спальня и кабинет… (кашляет) и кабинет с письменным прибором. Роскоши, конечно, не надо…

Монастырский (решительно). Завтра же ищу! Капитан, надевай все ордена, и идем вместе искать.

Прелестнов. Идем… эх, нынче, жалко, не надел!

Монастырский. Кто ж знал!.. Да что ты, Миша, улыбаешься на нас, что это за ирония такая? Неужели ты станешь спорить, что комнаты тебе не надо… ну не три, так две?

Таежников. Нет, комнату надо. (Снова хмурясь.) Я о деньгах, Егор: тебе не кажется, что это… как бы тебе выразить мою мысль?.. что это лишнее?

Прелестнов. Лишнее?!

Монастырский (удивленно). То есть как это лишнее? Но ведь ты же их заработал, Михаил? Ведь это же не подарок или… извини… не подачка на бедность? Знаешь, я сам идеалист, как и ты, но этого я не понимаю. Подумайте, господа: человек не спит ночи, работает, человек пишет соком и кровью своих нервов, как сказал поэт, и вдруг!.. Лишнее!

Таежников (сперва нерешительно, потом резче). Да, конечно, я их заработал, но… (страдальчески улыбаясь) жалко как-то, Егор!

Монастырский. Чего жалко?

Таежников. Сам еще не знаю, чего, а жалко. Ведь я не думал о деньгах, когда писал, и вдруг выходит, что это — деньги. Я не понимаю, как это может быть: вдруг — деньги, какие-то бумажки! Мне кажется, что теперь я буду бояться писать…

Монастырский. Да чего бояться?

Таежников. Не знаю, Егор… вероятно, это просто нервическое ощущение… (Задумываясь.) Да, я счастлив нынче, я так счастлив, что рад бы был даже… умереть, понимаешь, умереть… чтобы навсегда сохранить эту минуту, но… жалко мне чего-то!.. Так жалко!..

Елизавета Семеновна (подводя старичка). Михаил Федорович, вот Яков Иваныч очень желает вас поздравить… (Конфиденциально.) Он глуховат, бедненький, но он такой деликатный… Яков Иваныч, говорите! — Ну?

Яков Иванович (кланяясь). Многоуважаемый Михаил Петрович…

Елизавета Семеновна (поправляя, страдальчески). Федорович!

Яков Иванович. А? Я и говорю: Федорович. Достоуважаемый Михаил Федорович, я уже совсем… старик…

Таежников (вставая, взволнованно). Боже мой, я так польщен. Яков Иванович!.. Что же вы стоите, пожалуйста, сюда, на мое место! (Сажает его.)

Все полукругом окружают старичка.

Яков Иванович (сидя). …я уже совсем старик, но я тоже читал книжки, да, тоже читал книжки… «Цын-Киу-Тонг», господина Зотова, и еще… еще «Алексис, или Хижина в лесу», господина Дюкре-Дюминиля… очень хорошо, да. А? (Неожиданно декламирует дрожащим голосом, подняв руку.) «Се древний Росс…»

Общий смех, смеется и Яков Иванович, повторяя: «Се… древний Росс!..»

Таежников (удивленно и испуганно). А Таня? Где же Таня?

Таня (из угла). Я здесь, Михаил Федорович.

Занавес

Действие четвертое

Через неделю после изложенных событий. Обстановка та же. Воскресенье.

Время перед сумерками.

В комнатке Таежникова, за полуотдернутым занавесом, он сам и Монастырский — готовятся к переезду. Монастырский увязывает скарб и книги. Таежников проглядывает и рвет старые рукописи: на полу уже порядочная груда рваной бумаги. Кровать Таежникова с ее блинообразным матрасиком обнажена. В большой комнате Горожанкин и Елизавета Семеновна, уже одетые для выхода: отправляются в гости и делают последние распоряжения Сене. Горожанкин нетерпелив, Елизавета Семеновна счастлива, что с трезвым мужем идет в гости.

Елизавета Семеновна. Ты же смотри, Сеничка, веди себя хорошо, как ведут себя Милые и воспитанные дети. Возьми книжку…

Сеня. Хорошо, мамочка.

Горожанкин. Без шалостей чтобы! Слышишь!

Елизавета Семеновна. Возьми книжку, почитай. Мы скоро вернемся.

Сеня. Хорошо, мамочка.

Елизавета Семеновна. Пожару, смотри, не наделай. И следи, чтобы лампа не коптила, как начнет разгораться, ты фитиль и опусти немного. Танечка, вероятно, еще раньше нас придет, она к Полине Ивановне пошла, так ты попроси ее дать тебе поужинать. А если раньше захочешь спать…

Горожанкин. Да скоро вы, Елизавета Семеновна! Жду, жду!

Елизавета Семеновна. Сейчас, Тимофей Аристархович, погоди минутку… нельзя же дом так оставлять! Так если раньше спать захочешь, Сеничка, то знаешь, где бутылка с молоком?

Сеня. Знаю, мамочка.

Елизавета Семеновна. Боюсь, не скислось ли…

Сеня. Нет, оно на окне стрит, там холодно.

Горожанкин. Елизавета Семеновна! Тронемся мы когда-нибудь или нет?

Елизавета Семеновна. Идем, идем! Ну — Христос с тобой… мы скоро вернемся… пожару не наделай… (Громким шепотом.) Господи, еще с Михаил Федоровичем не простилась!

Горожанкин (морщась, шепотом). Эх! Нужно!

Елизавета Семеновна. Нельзя же, Тимофей Аристархович, что ты говоришь: Михаил Федорович всегда так хорошо относился к нам, я так ему благодарна… это было бы просто невежливо! Ну, иди, Сеничка, иди, видишь, папа сердится!..

Сеня уходит во внутреннюю дверь, Елизавета Семеновна окликает студента.

Извините, Михаил Федорович, на одну минуту… Мне так неловко…

Таежников выходит, сухо кланяется Горожанкину.

Хочу проститься с вами, дорогой Михаил Федорович, и пожелать вам всего, всего лучшего… на вашем новом поприще. Мне так неловко, что как раз сегодня, в минуту вашего отъезда…

Таежников. Помилуйте-с, какие пустяки! Пожалуйста!

Елизавета Семеновна. Нет, нет, это так неловко вышло… но как раз сегодня мы званы в гости… такая милая, воспитанная семья!.. будет маленькая стуколка…

Горожанкин (фальшиво улыбаясь). Любит картишки моя супружница! Честь имею откланяться, безмерно счастлив, что имел случай…

Таежников (перебивая). Пожалуйста, не беспокойтесь, Елизавета Семеновна, сегодня мы с Егором только вещи перевезем, а я еще и завтра у вас буду… и, вообще, позвольте быть вашим непременным гостем. Я так вам благодарен!..

Елизавета Семеновна (со слезами). Вы — как родной нам… ну, идем, идем, Тимофей Аристархович, не сердись!

Еще раз обмениваются пожатиями и неопределенными восклицаниями, выражающими взаимное расположение, — и Горожанкины уходят.

Монастырский (издали). Ушли?

Таежников (входя и снова принимаясь за рукописи). Ушли, ушли.

Монастырский. И краснорожий мерзавец ушел?

Таежников (усмехаясь). Ушел.

Монастырский. Видеть его рожу не могу… из-за него я и к Елизавете Семеновне не вышел. Предательская харя!.. (Закатывает в одеяло подушку и все остальное имущество, завязывает веревкой, покряхтывая.)

Таежников читает, улыбаясь.

Я думаю, что и извозчика брать не надо: и так дотащу. Не стоит двугривенный тратить, а?.. Миша!

Таежников (рассеянно). Можно и извозчика взять.

Монастырский. Ну вот еще! Стоит ли! Ты книги возьмешь, а я все остальное… далеко ли тут. (Садится и закуривает.) Думал я, что часа на полтора работы хватит, а вот уж и убрался. — Что — смешно?

Таежников (рвет). Смешно, Егор. Смешно и как-то неприятно, неужели я мог так писать?

Монастырский. Преувеличиваешь. Ведь тогда нравилось?

Таежников. В том-то и беда, что нравилось! Пушкин говорит, что писатель сам свой высший суд, а какой же это высший суд, когда я эту жалкую рвань таскал по редакциям… и ведь упорно таскал! Даже жутко подумать, какие еще могут быть ошибки.

Монастырский. Ну, что ты, Михаил: теперь у тебя такие советчики — это не мы с Татьяной Тимофеевной.

Таежников. А если и они ошибутся? Вдруг скажут, что это… ну, новое, что я еще напишу, никому не годится? Тут, брат, можно и голову потерять.

Монастырский. Да зачем же они скажут? Говорили одно, а потом скажут другое? Мнительный ты человек, Миша, недоверчивый… ты вспомни только, что это за люди!

Таежников (задумчиво). Да — люди совсем необыкновенные. Это счастье: встретить таких людей на своем пути. Какая пламенная душа у одного! Какой тонкий и спокойный ум у другого! Ты правду сказал: я мнителен и недоверчив, несчастье и люди научили меня этому пороку, а с ними — я себя не узнаю!