Очнулся от тишины. В кабине никого не было. Трактор стоял. Мотор не работал. Выпрыгнул в растерянности из кабины и увидел в стороне кучку людей. Подошел, а это мои солдаты обсуждают, куда ехать надо.
— Почему тракторы заглушили? — спрашиваю.
— Самолеты летают — боимся, бомбить будут, искры же летят.
— Пусть моторы поостынут, — заговорили трактористы.
— А где Райков?
— У него голова разболелась. Не знает он, куда надо ехать.
— А мы не стали вас будить, думаем, пусть поспит лейтенант, пока моторы остывают.
Усадил солдат на тележки, и поехали дальше. Теперь, проспав часть дороги, я не знал, ни где мы находимся, ни куда ехать. Но что делать — надо ехать! Пусть наугад, но нельзя свою беспомощность показать. Минут через десять останавливаю колонну, приказываю тракторы не глушить, чтобы мне их слышно было, а сам иду в сторону, в расчете набрести хоть на кого-нибудь. И мне повезло. Окликнул часовой. Вызвал своего лейтенанта. Залезли в блиндажик, он ярко освещен, и — о радость! там мой однокашник по училищу, попавший в корпусную артиллерию. Они уже поставили свои «дуры» на боевые позиции. На карте лейтенант показал мне место своей стоянки, а я отыскал нашу поляну, прикинул азимут, расстояние. Ехать нам оставалось километра три.
И вот наконец мы на поляне. Солдаты радовались за меня: приехали-таки на место! А я никак не могу в темноте отыскать заломленные днем кустики. Пересекаю поляну, пытаясь ногами почувствовать, куда идет повышение местности, но ничего не получается. А люди торопят: скорей указывай места для орудий, а то не успеем до утра окопаться. Пришлось на свой страх и риск, по наитию, указать место для первого орудия. Делаю это нарочито уверенно. Затем отмеряю места остальным орудиям. И закипела работа. Отрыли окопы, скатили в них гаубицы, натянули масксетки, забросали их сверху свежей травой.!
Загоняю всех солдат под сетки, чтобы не демаскировали батарею, а сам места себе не нахожу: правильно ли поставил орудия, а вдруг мы встали у немцев на виду, тогда конец всей батарее. КАК КАЗНИ, Я ОЖИДАЛ РАССВЕТА…
Первый бой
Начало наконец светать, занимался яркий солнечный день, видимость была отличная… и — о ужас! — местность перед нами оказалась видна на километры. В темноте мы стали на скате, обращенном к немцам — значит, нас сразу же засекут и…
Поняли это и мои солдаты, забеспокоились:
— Куда же мы стали-то?
— Мы ж на виду у немцев!
— Точно! Как на ладони!
Я слышал эти разговоры и молчал. Старался не выдать своего смятения, делал вид, что батарея стоит там, где и должна стоять, солдаты же напрямую спросить не решались.
Между тем Чернявский уже подал по телефону команду на открытие огня. Вчера, устроившись на наблюдательном пункте под Дешевкой, он времени зря не терял: весь остаток дня наблюдал за немцами. Местные разведчики показали ему огневые точки противника, но Чернявского интересовали командные и наблюдательные пункты неприятеля. Со своего НП с помощью бинокля он заметил, как в глубине обороны немцев скрылось в балке несколько легковых автомашин — значит, начальство собирается, это командный пункт. По паутинкам проводов и изгибу траншей удалось обнаружить и немецкий наблюдательный пункт. Подготовив данные для стрельбы, Чернявский тоже с нетерпением ждал рассвета.
И рассвет наступил.
На батарею по телефону понеслись команды нашего командира. И вот уже первые снаряды обрушились на врага.
Стреляли мы из новеньких гаубиц впервые, но точно и сноровисто, как на учебных занятиях. За несколько минут выпустили более сотни снарядов. И все — в цель! Попали мы немцам по больному месту: разгромили их командный пункт. Наблюдавшие за стрельбой Чернявского соседи прыгали от радости.
— Молодцы! — сказал нам, своим огневикам, по телефону Чернявский. — Первый блин оказался не комом, хорошо стреляли.
Чернявский похвалил нас, немецкое же начальство пришло в ярость, подняло на ноги всю свою артиллерию: разыскать и уничтожить дерзкую русскую батарею!
Только мы закончили стрельбу и Чернявский, радуясь на своем НП, еще раз поблагодарил нас за отличную стрельбу, а мои огневики с чувством исполненного долга — дескать, знай наших! — подняли улыбающиеся лица, как впереди наших гаубиц с сильным грохотом разорвался снаряд. За ним другой, третий. Потом снаряды стали рваться и сзади — все ближе и ближе к нам. Это уцелевшие немцы пришли в себя и стали искать вновь появившуюся зловредную батарею русских: по нам вела пристрелку даже не одна, а несколько немецких батарей!
Наверное, потому, что наша поляна была единственным сухим местом в данном направлении, противник сразу же определил, откуда пришли наши смертоносные снаряды. В училище нам говорили о контрбатарейной борьбе. Орудия противника — самая опасная и самая лакомая цель. На их уничтожение сторона противника снарядов никогда не жалеет, даже по самым строгим нормам на уничтожение вражеской батареи отпускается несколько сотен снарядов. И я представил, что сейчас будет, когда сразу несколько немецких батарей перейдут на поражение. Забеспокоились и мои солдаты. Присев на колени, они с тревогой следили за разрывом каждого снаряда.
— Ну, все! Пропали мы! — в панике причитали они. — Конец нам пришел!
Я не прятался на дне окопа. Стоя у орудийного щита, я смотрел в сторону немцев и молил бога, чтобы меня поскорее убило. Не хочу своими глазами видеть трагедию гибели батареи! Пусть меня убьет — и отвечать будет некому! Ведь это я поставил батарею на виду у немцев!..
Прошла всего минута, и где-то вдали послышался сильный шелест-шум, какой бывает в лесу при внезапном порыве сильного ветра, крушащего верхушки деревьев, — это был зловещий шум приближавшихся к нам десятков снарядов; закончив пристрелку, немцы перешли на поражение. В мгновение шум перерос в страшный рев, будто на бреющем пролетал самолет, солдаты бросились на дно окопа, прижали головы к земле, обхватив сверху руками. А я продолжал стоять как вкопанный, жить мне не хотелось… Но что такое?! Ни один снаряд не попал в наш окоп, не упал даже поблизости! Все снаряды перелетали нашу батарею и со страшным грохотом взрывались в ста метрах за батареей — КАК РАЗ ТАМ, ГДЕ МЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ СТОЯТЬ! ТАМ — зеленый луг мгновенно превращался в черную пашню, сплошь изрытую черными воронками! ТАМ — творилось что-то невообразимое! ТАМ — в сплошном грохоте разрывов поднимались вверх десятки фонтанов земли и все мгновенно заволокло клубами пыли и дыма. А к нам — СЮДА! — долетали только свирепо шипевшие осколки — бессильные поразить нас, они зло втыкались в бруствер или проносились дальше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
