в мельхиоровых подстаканниках, на блюдечке — колотый сахар, несколько ломтиков лимона. И тарелка с баранками.
— Вот — говорит Цветкова: — обед будет в час, добро пожаловать в вагон-ресторан. Но я могу принести сама, потому как мне эта страшила одноглазая из СИБ говорила, что вам запрещено из купе выходить. Но она и сама никуда не ходит, только зыркает по сторонам глазищем своим, так что, если захотите ноженьки поразмять — так добро пожаловать.
— Спасибо Маргарита — кивает полковник и Цветкова — ставит поднос на столик, между нами. Тут же краснеет.
— Мы с девочками всегда за вас молились! — тут же поведала она нам тихим шепотом: — чтобы у вас все сложилось! Кира Ромашкина говорила, что у вас — любовь! А оно вона как… и хорошо! Совет да любовь, честным пирком да за свадебку! Жаль что батюшка Император вас к себе вызывает, а то бы свадьбу в гарнизоне и справили… но ниче, у вас в имении справим! Жаль, что девочек со второй роты не будет, но они все вас поздравляют!
— Какие вы у меня умницы — говорит полковник и Цветкова — расцветает на глазах. Краснеет еще пуще и поспешно удаляется, что-то бормоча про свадьбу, цветы и «детишек побольше». Дверь за ней закрывается с тихим шелестом.
— А у тебя есть имение, Уваров? Не знаешь? Вот у меня — нет. — говорит полковник и сжимает трубку в руке: — все отняли. И пес с ним что отняли, но то, что Валюшку вместе с мамой монастырь загнали… опальная я, Володенька. Род мой в измене государству и государю-императору подозревался. Оттого-то и неровно дышит ко мне Имперская Безпека. Батюшку моего Никона Петровича и брата старшего Андрей Никоновича — взяли за заговор. Не знаю, был ли он на самом деле или нет — в то меня как женщину, да по малолетству не посвящали. Взяли как полагается — имущество под арест, вроде, как и не конфисковали, а пользоваться нельзя. Отца и брата под следствие, а потом — казнили. Нас всех — через менталистов раз по пять прогнали за три года. Но подозрения остались, так что это моя вина, что ты с СИБ так крепко поссорился. Они ни тебя ни меня теперь в покое не оставят.
— Ну… пока у нас есть пайцза… а потом можно и вправду эмигрировать — отвечаю ей я: — время покажет.
— Легкомысленный ты, Володя. — качает головой полковник: — за то ты мне и нравился всегда. Я же ведь с тобой не всерьез. Я ведь с тобой потому роман и закрутила, что подумала — не может такой как Уваров всерьез быть. Сегодня здесь, а завтра там и никаких угрызений совести или там сердечных ран. Такой бонвиван мне и нужен был… а ты решил жениться. Совсем с дуба рухнул? Не пара мы с тобой. И черт с ним, что ты лейтенант, а я полковник и что в нас на светском приеме пальцами тыкать будут, я переживу. Но ты же… ты органически верен быть не можешь, а я — ревнивая. Я же и тебя убью и девку эту твою, которая мастерица по сунь-вынь, даром что магичка она. И вторую, если найду — тоже.
— Тут и правда затык — признаюсь я: — однако прямо здесь и сейчас ты мне нравишься больше всех на свете. И я в любом случае хотел бы остаться с тобой друзьями.
— Дурак ты Уваров — вздыхает она: — не бывает такого. Впрочем, мы с тобой уже одной веревочкой связаны… по твоей вине, между прочим! Кто тебя просил головы СИБовцам отрывать?
— Я и оторвал то всего одну! — защищаюсь я: — у второго голова на месте была! Почти вся…
— Вот! В этом весь ты! — тычет в меня трубкой полковник и поправляет шинель: — безответственный! И как ты еще лейтенантом остался? Из-за таких как ты в армии отрицательные звания надо вводить! Минус лейтенант! Отрицательный ротмистр!
— Это… интересное предложение — признаюсь я.
— Ладно — успокаивается она: — не о том речь. У меня… у моего рода — есть враги. Влиятельные враги. Многим в свое время батюшка мой покойный дорогу перешел… а как имение и прочее имущество арестовали, и мы по миру пошли — так все оторваться на нас решили. Так что… нету у меня больше ни имения, ни земель родовых с деревеньками. А мы… заключили соглашение, пошли на то, чтобы уйти из светской жизни окончательно. Как род Мещерских. Мама и Валюша — в монастырь, а я — на военную службу, потому что Родовой Дар открылся, как в пору девичью вошла. Так что… — она вздыхает: — у твоей жены во врагах сами Денисьевы. Есть там такой ублюдок по имени Герман, он лично маму и Валюшу в монастырь пристроил… и меня бы тоже, но только у меня Высший Родовой Дар, а с таким в монастырь не берут. С таким одна дорога — служба Императору. С меня слово взяли что я не буду головы поднимать, буду на фронтирах служить и замуж если выйду — то фамилию свою оставлю. На мне род и кончится… но кто же такую замуж возьмёт? Один ты, дуралей, согласился…
— Что за варварское соглашение — говорю я: — а замуж любой гусар возьмет. Думаешь я не видел, какими глазами они на тебя смотрят? Ты у них — героиня Фронтира! А в юрте у принца Чжи только и разговоров про твою задницу!
— Правда? — полковник изогнулась, так, чтобы посмотреть на свою собственную корму, но шинель упала с ее плеч, и она завозилась, поправляя ее на место: — только и разговоров?
— А то! Но я сразу заявил — что с бою взято, то свято! — я подбоченился, жалея, что не отрастил себе усы, как у фон Келлера, сейчас в самый раз было бы их залихватским жестом закрутить и эдак — игриво подмигнуть.
— Задница задницей — продолжает полковник: — у вас, у мужиков одно на уме. А вот женой взять в свой род, никто из знатных себе не позволит. Даже твой любимый фон Келлер. Хотя… — она задумалась.
— Не, точно взял бы — возражаю ей я, вспоминая гусара. Судя по всему, ему не только на Уставы наплевать, но и на традиции рода и прочую чушь. Недаром он аж до вольноопределяющегося разжалован и на Восточный Фронтир сослан. Вот так и ковались сибиряки — из тех, кто отчаянный да отмороженный.
— Ну ладно, фон Келлер может быть — признает мою правоту Мещерская: — но за того я и сама не пошла бы. Легкая кавалерия!
— Можно подумать в нормальных условиях за меня пошла бы! — снова возражаю ей я, вспоминая слова фон Келлера «где она, а где ты, не льсти себе, Володенька!»
— Не пошла бы. — соглашается она: — что ты, что он — это же худший выбор супруга в истории института брака, а возможно — в истории человечества. Так что давай пока так — этот твой союз «взято с бою» — он только для виду. Как только с СИБ разберемся — так и разбежимся в разные стороны, понял? Никакого брака не существует.
— Вы раните меня прямо в сердце, моя канимура… — прижимаю я ладонь к груди: — неужели в вашей изумительной формы и содержания груди нет никаких чувств к вашему покорному слуге? Даже чувства жалости? Чувства неуместности? Негодования? Я слышал, что любовные утехи с рассерженной женщиной способны внести нотку свежести и заставить вновь расцвести супружеское ложе нотками страсти и…
— Уваров, прекрати паясничать. — бросает полковник и встает из-за стола: — пойду я в тамбур покурю. А ты чай пей, пока не остыл. А то Цветкова твоя испереживается вся.
— Хорошо — отвечаю я: — чай я попью. Но признавать жестокую реальность, где Мария Сергеевна отказывается делить со мной супружеское ложе — не признаю никогда!
— Дурак ты Уваров — говорит она и улыбается: — я же сказала — брака не существует. А вот ложе разделить… нам еще неделю ехать, ты еще пощады запросишь.
— Пощады? — в голове мелькнули картинки, одна веселей другой.
— Пей чай с сахаром, тебе понадобится вся твоя энергия, Уваров — ласково произносит полковник Мещерская: — может быть по приезду в столицу нас с тобой сразу в пыточный приказ потащат, так что я намерена насладиться жизнью по полной. И если в процессе этого наслаждения один гвардии лейтенант помрет от недостатка сил…
— Это будет сладкая смерть! — тут же нахожусь я: — я немедленно начинаю пить чай! С сахаром!
— Паяц ты Уваров… шут, скоморох и паяц — качает головой полковник, придерживая шинель на плечах: — но не думай, что ты сможешь избежать своей горькой участи. Я изнасилую тебя так, что ты и думать о женщинах забудешь… ты еще не знаешь кто такая полковник Мещерская. Я не отступаю ни на поле боя ни в любовных утехах. Готовься… гвардии лейтенант. — дверь за ней закрывается с тихим шелестом, а я кидаю в остывающий чай несколько осколков колотого сахара. Мне нужно много энергии!
Глава 7
Глава 7
— И о чем ты сейчас думаешь? — раздается в полутьме голос
