В церкви гудели колокола, призывая верующих на утреннюю молитву; зеленщик прыскал водой свежесрезанные кустики петрушки и сельдерея, резкий запах которых забивался Арлингу в ноздри; поваренок, выбежавший из пекарни, опрокинул на холмик могилы ведро с золой; девушка с мелкой собакой на руках убеждала торговца рыбой, что глаза у свежей камбалы должны быть выпуклыми и прозрачными, а у рыб на прилавке глаза засохли и выпучились. Она хотела скидку. Ближе к зданию церкви, почти под самыми окнами, работяги копали свежую могилу и ругались, потому что на выбранном месте уже имелось захоронение.
— Вот срань, здесь уже три гроба, куда рыть-то? — возмущался один.
— Ты в первый раз, что ли? — фыркнул другой. — Была бы покойница попроще, замотали бы в тряпку, да в общую могилу бросили. А это ж дочка губернатора, как бишь ее, Кларисса. Не понять, от чего помершая. Ее бы, конечно, поглубже зарыть, да голову отрезать, но папаша у нее шибко верующий, велел ересей не распускать и тело дочери не трогать. А как тут молчать и не трогать, если ее даже церковный служка упырицей тайком называет. Я вот что думаю, как только ее вечером похоронят, заново ночью могилу разрыть и голову ей таки отрезать. Тут рыть-то нечего, слой земли в ладонь мою будет. По весне, конечно, холм насыпят, но еще надо дождаться, чтобы могила осела. А может, что в гроб ей ценное покладут, как думаешь?
— Дурак ты, Яков, даром, что у писаря учишься, — ругнулся первый. — Я к упырям в могилы не лезу. Сегодня отработаю и все, из Бараката уезжаю. Как раз завтра тракт должны открыть. Я уже с одним арваксом договорился, подбросит меня до Гундапакса. Слишком много нечисти в Баракате развелось, а к ним еще эта Кларисса прибавится. Про дьявола слепого тоже не забывай. Ну, того, кто чудовище на поле призвал. Неизвестно, надолго ли он в городе задержится. Я своей душой дорожу.
— Ты про императорского племянника? Страшный тип, слов нет. Он как раз мимо меня прошел, когда к воротам перед Святым Боем направлялся. Будто и не живой вовсе. И холодом от него веяло, словно от покойника. Его сын мне куда больше понравился. Даром что не чистый драган, рожей так и вовсе южанин, но думает по-нашенски. Помнишь, как он целую неделю за свой счет простой народ пивом угощал? А как Меченого приструнил, когда он заявил, что подать на хлеб из-за войны повышают? Никто, кстати, сборы так и не повысил, заступился за нас Сулах.
— Кажись, его по-другому кличут.
— Неважно, главное, что он наш.
Из окна высунулась женская голова и принялась распекать могильщиков за безделье. Арлинг отошел в тень лиственницы, которая сбросила еще не всю хвою. В этой части города было заметно теплее, словно покойники грели землю своими разлагающимися телами. Даже поздние осенние цветы местами цвели — то ли бархатцы, то ли хризантемы. Арлинг удивился, что голова помнила такие незначительные детали.
Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей о том, почему все-таки умерла Кларисса, и где Сейфуллах взял денег на угощение черни, он задал Хамне вопрос, ответ на который был, впрочем, неважен. Очевидно, что Нетленная не могла обитать в столь оживленном месте. Пусть могилы здесь и лепились одна на другую.
— Почему эти люди здесь торгуют?
Вопрос был задан в пустоту, но оказалось, что наемница хорошо осведомлена, потому что ответила сразу:
— На кладбищенских землях налог на торговлю не берут, вот сюда все торговцы и щемятся, — пожала она плечами, явно решив ничему уже не удивляться.
Арлинг совершенно забыл про Даррена, когда самовольный рынок наводнили стражники, которые принялись старательно разгонять торгующих и покупателей, при этом грозно ругая «еретиков», которые им, как немудрено было догадаться, платили за эти самые места. Очевидно, городские сборы на рынке были все-таки дороже, раз предприимчивые фермеры, рыбаки и пекари старались попасть на кладбище.
Когда среди могил и брошенных прилавков остались только Арлинг с Хамной, из толпы стражников вышел Даррен Монтеро, у которого имелось такое огромное количество прозвищ, что в них легко было запутаться. Кажется, в Согдарии его снова называли Мясником — как и в годы их далекой юности, когда Даррена так звали за грязные приемчики в фехтовании.
Свита командующего, как и охрана Арлинга, осталась топтать землю у входа на кладбище, а также они явно заполонили рынок и ближайшие жилые дома. Горожане ворчали, ничуть не страшась вояк, однако двое бывших друзей должны были встретиться только вдвоем. Оценив обстановку, Хамна тоже отошла, хотя Регарди и хотел бы, чтобы она осталась. Почему-то из головы не лезли слова гробовщиков, называющих его дьяволом. Да еще новые сагуро вдруг оживились, подкидывая и вовсе не прошеные мысли.
«Какие у него руки, у этого Даррена? — возбужденно шептала Тысячерукая, отчего у Арлинга дергались пальцы на той самой новой руке. — Он же воин, верно? Нам бы в коллекцию хотя бы одну. Вы должны поругаться. Будет причина отрубить ему правую руку».
«Мы застряли в этом городе, — нервничал Сторм. — Нам бы в долину, в горы, куда-нибудь, откуда сигануть со всей дури и ни о чем не думать. Ты же хочешь прыгнуть с церковной башни, верно? Мы думали о ней сразу, как пришли сюда».
«Людей надо любить, но только если они подчиняются твоим правилам, — задумчиво произнес Нехебкай. — Меня тоже дьяволом называли, привыкнешь».
Меньше всего Арлинг хотел, чтобы Даррен понял, что у него проблемы. А беды Регарди становились очевидными. Заложив новую руку за спину и крепко сжав пальцами пояс, Арлинг первый протянул свободную руку Даррену для ритуального пожатия. Все-таки тот рисковал, явившись в город, который еще недавно собирался затопить. И хотя Регарди старался думать исключительно о двух последних сагуро, которых ему предстояло поймать, сдержать любопытство и интерес, почему арваксы решились на перемирие, было трудно. Не Салуаддин же в самом деле они испугались.
Нельзя было не отметить роскошный наряд Монтеро, который больше годился для встречи с императором, чем со старым другом. Впрочем, Регарди часто забывал о своем новом статусе. Даррену, вероятно, рассказали о той самой бумаге от императора, а может, и показали. Арлинг отдал ее Сейфуллаху, почувствовав себя без нее гораздо легче. Аджухам же всегда радовался подобным вещам.
Воинский кафтан Даррена был расшит золотом — у этого металла имелся слишком отличительный запах, чтобы спутать его с другим. На плечи накинута мантия, концы которой подметали землю. Под кафтаном гремели пластины доспех, они же брякнули, когда Даррен стягивал перчатку, чтобы принять рукопожатие Арлинга. Не укрылся от
