Она поняла, что больше не хочет добиваться ответа на свой вопрос. Она хочет его, хочет снова почувствовать его внутри себя.
Мэри улеглась так, чтобы вытянуться вдоль его тела во весь рост. Она следила за его глазами, в которых мелькнуло сначала удивление, потом радость, потом понимание — и, наконец, страсть. Он поцеловал ее, и она ответила ему сильно, жадно, торопливо лаская языком. Ее дыхание — равно как и его — стало прерывистым, в ответ на любовный призыв, который не мог остаться без ответа.
Нежные груди Мэри щекотали его чувствительную кожу, соски ее напряглись. Между их телами то и дело пробегали искры возбуждения. Оно все нарастало, становилось нестерпимым, буйным и приносило все большее наслаждение, едва не доходившее до боли. Мэри снова стала влажной и горячей, готовой принять его в себя.
Она приподнялась на руках, и Райдер тут же сжал в ладонях ее груди. Мэри устроилась поверх него. Прошло еще так мало времени, и он не успел набраться сил, чтобы любить ее вновь. Такого никогда не случалось прежде, и Райдер сам не ожидал от себя подобной прыти, однако в эту минуту обоим было наплевать, что можно, а что нельзя. И он откликнулся на ее призыв, на бурю чувств, захватившую их обоих и закрутившую в вихре экстаза. Ее горячее, ненасытное тело обволокло его, словно дикое пламя. Маленькие сильные пальцы обхватили напрягшуюся плоть и погрузили глубоко внутрь. Взор Райдера привлек не рассеянный, покорный взгляд, устремленный в пространство. Нет, в широко распахнувшихся глазах Мэри ясно читалось желание идти до конца.
И это было несравненно…
Его руки оставили ее груди и скользнули вниз, туда, где их тела сливались воедино, и он принялся ласкать Мэри в то время, как она двигалась над ним. Из груди у нее вырвался крик, в котором не слышалось слов — лишь хриплые звуки неземного блаженства. Ее головка запрокинулась, а бедра подались чуть-чуть вперед. Плавные линии выгнувшегося тела могли бы стать неким символом чудесной страсти.
Тело Райдера по-своему повторило этот символ в момент наивысшего блаженства. Он прижал к себе трепещущее тело Мэри. Слипшиеся от пота пряди упали на виски. Он чувствовал, какими необычно сильными толчками бьется ее сердце. Осторожно отодвинув со лба волосы, он прошептал:
— Не шевелись, — потому что знал: прикоснись она к нему опять — и он от страсти выпрыгнет из собственной кожи.
Откатившись на бок, Райдер любовался Мэри, подперев голову локтем. В салоне горела одна лампа, пламя которой задрожало и закачалось, когда вагон тронулся с места и покатился по рельсам. Вот они и в пути — точь-в-точь как обещала Рении. Без вопросов. Без осложнений.
Райдер ухватился за последнюю мысль. Возможно, одно осложнение все же случится… и он по-новому взглянул на Мэри.
— Кажется, ты хотела меня о чем-то спросить?
Мэри разглядывала панели, покрывающие потолок вагона. Их поверхность украшала искусная резьба, и задумчивые зеленые глаза внимательно исследовали прихотливый узор.
— Мэри?..
Девушка задумчиво прикусила губу, стараясь облечь в слова роящиеся в голове бессвязные мысли.
— Почему я не могу не откликнуться на то, как ты произносишь мое имя?
— У апачей не принято вслух произносить настоящее имя, данное человеку при рождении, — ласково улыбнулся Райдер. — Оно приберегается для особо важных или торжественных случаев и означает большую честь для того, кого окликнули. — Подобрав раскинутые одеяла, он укрыл ими Мэри, укрылся сам и продолжил:
— Ты, сама того не замечая, почему-то употребляла мое имя точно так же, как и я — твое.
— Вот как?
— Да. Я обнаружил, что отвечаю тебе точно так же, как если бы это Наич, Джозани или кто-то еще из чихуахуа просил меня об одолжении. — И он долгим взглядом посмотрел на Мэри, ожидая услышать то, что она давно должна была сказать.
Это не сравнимое ни с чем терпение постоянно лишало Мэри равновесия. С самого начала она поняла, что Райдер всегда дождется своего. Он вроде бы даже ухитрялся радоваться ожиданию и находить в нем прелесть, в то время как для нее самой ожидание было пыткой.
— Ты ведь знаешь, что я тебя люблю.
Райдер лишь молча смотрел на нее.
— Я и сама не знала, что при этом делается или говорится. А скорее всего просто боялась. Мне казалось, что тогда я стану частью тебя, а это для меня невыносимо. Но при этом, хотя ты и молчал, я знала, что ты меня любишь. Я следила за тем, как ты выражаешь свою любовь и восхищение, и видела, что ты не изменился к худшему, что ты остался прежним, только душа твоя оказалась намного богаче.
Пальцы Райдера легонько погладили Мэри по плечу и замерли.
— Это потому, что ты всегда была частью меня, — промолвил он. — С самого начала. Не с того дня, как мы повстречались, а с того, как появились на свет. Уже тогда тебе было уготовано место у меня в сердце и в мыслях. — И Райдер коснулся своего виска. — Твой дух всегда обитал здесь, и теперь, когда ты вместе со мною, во плоти, это стало глубже, правдивее и… богаче.
У Мэри было такое чувство, будто в душе у нее что-то вскипело и улетело с облачком пара, однако при этом не возникло ощущения потери. Потому что одно дело, когда какая-то часть души получает свободу, и совсем другое — когда она нас покидает. Первое можно только приветствовать, второе — оплакивать. Она пошевелилась и тут же оказалась в кольце его рук. От улыбки, озарившей ее лицо, у Райдера захватило дух, а Мэри как ни в чем не бывало свернулась у него под боком.
— Давай-ка спать, — сказал он, хотя Мэри, судя по ее виду, настроена была поболтать еще.
— Но…
— Мэри.
— Ну ладно, — сонно прикрыв глаза, уступила она. — Раз ты просишь…
В Тусоне их вагон прицепили к составу, следовавшему по Северо-Восточной дороге до Санта-Фе. От Санта-Фе они проехали еще немного на северо-восток до Топики. Путешествие проходило с завидной скоростью. Ренни выполнила обещание, телеграммами обеспечив их беспрепятственный проезд, и беглецов никто не побеспокоил.
Они много читали, подчас проводя целые вечера в мире и согласии — и не обменявшись при этом ни словом. Мэри раскопала в письменном столе колоду карт и лихо обыгрывала Райдера в покер, завладев его рубашкой, штанами и кое-какими мелочами. Им регулярно приносили поесть, однако оставляли поднос на подножке вагона, согласно строгим инструкциям Ренни и табличке «Не беспокоить!», повешенной Мэри на ручке двери. И проводники, и кондуктор восприняли такое желание уединиться без особого удивления и любопытства. Это навело Мэри на мысль, что ее сестра, наверное, занимается с Джарретом любовью не меньше, чем это проделывали они с Райдером.
Стараясь поскорее избавиться от этой скандальной мысли, девушка покраснела до корней волос и что было силы запустила в Райдера подушкой, когда он поинтересовался, с чего это она краснеет.
