— Нет, — прикинул Хранитель, спускаясь со стены, — не полезут. Они мага слушаются, а магу не пополам же разорваться — с юга и с севера командовать!
— Хоть бы ему, гаду, и впрямь пополам разорваться! — тяжело выдохнул дарнигар. Затем в голосе его зазвучала теплая, искренняя забота: — Господин, скоро четвертый темный звон. Пора отдохнуть, сколько уж времени на ногах! Если что случится, я сразу же велю известить...
Вяло повозражав, Орешек дал себя уговорить. Он и впрямь сделал все, что мог, и голова уже кружилась от усталости. Кто знает, долго ли продлятся тишина и спокойствие?..
Проводив взглядом Хранителя, уходящего к шаутею, Харнат рассеянно осмотрелся... и напрягся, уловив легкое движение у подножия стены.
— Эй ты!.. А ну, поди сюда! Да, тебе говорю, тебе, не толпа же вас тут слоняется... Кто таков?..
Из темноты на свет факелов с поклоном шагнул низенький длиннорукий человечишка, сутулый, приниженный, в замызганных штанах и серой холщовой рубахе, подпоясанной плетенкой из конского волоса. Концы плетенки нелепо болтались у колен.
Дарнигару стало стыдно за вспыхнувшую было тревогу. Глупо спрашивать, что это за человек. Мужик — он и есть мужик, это и слепому видно.
— Поч-чему по ночам шляешься? Ваши дрыхнут, где велено, а тебя демоны по всей крепости носят!
Крестьянин поспешно поклонился еще раз. На белой физиономии — тупая покорность и страх.
— Я... вот... малец у меня... да не прогневается господин... малец сбежал... баба моя ревет... сыщи, говорит...
— Завтра сыщешь. Нечего ночью таскаться. Не велено.
Окинув жалкого человека взглядом, дарнигар смягчился:
— Ночь спокойная, ничего с твоим мальчишкой не случится... Эй! — обернулся Харнат к одному из солдат. — Возьми факел, отведи этого дурака на «пустырь», а то опять впотьмах забредет куда не надо...
Солдат скорчил в спину дарнигару недовольную гримасу и гаркнул на своего «пленника»:
— А ну, пшел... Бродит, как болотный демон... возись с ним...
Крестьянин послушно поплелся рядом с наемником. Воин искоса бросил на спутника неприязненный взгляд. Ну, урод! И голос такой противный, сиплый! А уж одежонка-то!.. Такую даже пугало с себя скинуть постарается, побрезгует...
Особенно раздражала солдата опояска мужика. Ведь это ж надо, а?.. Рубаха — такими тряпками рабыни в шаутее полы моют... а подпоясана не какой-нибудь веревкой, а плетеным пояском! Сам небось сплел, жук навозный! Туда же, принарядиться старается!.. И зачем живет на свете такое ничтожество! Впрочем, ясно зачем, землю ковырять...
Гордый вояка был бы весьма удивлен, если бы узнал, что в тот миг решалась его судьба. Коротышка в холщовой рубахе хладнокровно просчитывал: следует ли ему убить наемника, чтобы не терять драгоценное время, шатаясь по Найлигриму? Но ведь отсутствие этого болвана и его факела может быть замечено, а зачем раньше времени поднимать в крепости тревогу?..
Очень, очень недооценил солдат невзрачного человечка! Точно так же ошибся он и в оценке пояска из конского волоса. Наемник и предположить не мог, что неказистая опоясочка стоила его полугодового жалованья.
Шайса был в своем ремесле мастером на все руки, при случае мог орудовать боевым топором так же мощно и грозно, как и Харнат. Но Шайса не уважал тяжелое жесткое оружие. Его темное сердце было отдано всему, что со свистом вьется в воздухе, что гибко обходит даже щит, что может захлестнуть, опутать, связать, задушить. Убийца предпочитал тонкие цепи, плети, хлысты, бичи... или такие веревочки, как та, что смирно притихла на его бедрах, завязанная хитрым узелком: только тронь — и развяжется...
Любимица, талисман, верная боевая подруга, сделанная на заказ, по руке. В конский волос искусно вплетены тонкие и очень прочные стальные проволочки. Концы утяжелены небольшими, но увесистыми свинцовыми шариками.
Безобидная опоясочка? Да она отправила в Бездну больше жизней, чем меч матерого вояки-наемника!
Но истинная ее ценность постигалась тогда, когда Шайса снимал со шнурка на шее кожаный мешочек и высыпал на ладонь металлические штучки, похожие на детские игрушки. Вот где кузнецы поколдовали не хуже ювелиров! Хитроумные приспособления позволяли быстро снять с концов веревки шарики и прикрепить на их место что-нибудь другое. Скажем, прочный трехлопастный крючок, превращающий веревку в «кошку». Или узкое лезвие. Или шип с бороздками для яда. Или звездочку с остро заточенными лучами...
Шайса дорожил хищной опоясочкой. И как опытные воины дают мечам имена, так убийца в гордыне своей дал имя любимому орудию.
Имя это было — Гадюка...
Еще несколько шагов — и колебание Шайсы окончилось.
Что-то звякнуло по камням.
— Это еще что? — хмыкнул солдат. — Уж не монету ли ты обронил, труха ты мякинная?
Наемник повел факелом. На булыжнике каплей огня сверкнуло золото.
— Ишь ты! — изумился солдат, переложил факел в левую руку и нагнулся. — И впрямь монета...
И с этими словами ушел в Бездну, потому что Гадюка ласкающе скользнула по его горлу, нежно обвила, стиснула...
* * *
Орешек не пошел в шаутей через главный вход, возле которого, как и в мирное время, несли караул двое часовых. Хранитель вовремя вспомнил, что трапезная отдана детям, а в такое позднее время малыши, конечно, спят. Поэтому он поднялся по черной лестнице и, никого не встретив, очутился в комнате, которую привык уже считать своей.
Огня зажигать не стал, чтобы сбросить плащ, вполне хватило лунного света (опять паршивки-рабыни забыли закрыть ставни!).
Сняв перевязь с Саймингой, Орешек бережно повесил ее на тот же крюк, на котором матово посверкивал серебряный пояс. Свою колдовскую находку Орешек перестал носить с первых дней осады, слишком выматывала постоянная тревога, ощущение грозящей со всех сторон беды. Поэтому он водрузил пояс на стену, вслух сказав ему: «Отдохни! Без тебя знаю, что силуранцы меня не любят... и с чего бы это?..»
Сейчас, вешая поверх пояса ножны с мечом, Орешек задержал руки на своих сокровищах. Странно... вдруг возникло ощущение, будто между его драгоценными приобретениями стоит... стена не стена, занавес не занавес... какая-то пелена глухой враждебности, отчужденности... как будто эти два предмета изначально, с самого появления из-под рук мастеров таили друг против друга молчаливую злобу...
Ну и бред! Вот же они, меч и пояс, висят рядышком на стене, такие смирные, безобидные...
Орешек сел на край кровати и, посмеиваясь, начал расстегивать пряжку подколенного ремня. Вражда между вещами, а?.. Он и впрямь крепко устал, всякая ерунда мерещится...
Вот... опять! На этот раз чудится, что снизу доносится музыка...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
