Читаем без скачивания Современная повесть ГДР - Вернер Гайдучек

В деревне появились клумбы — бетонные площадки с уложенными на них тракторными покрышками. Внутри их засыпали землей, на которой росли безвкусные цветочки. Я находила утешение у Сезанна: время и размышления меняют наше видение мира и в конце концов мы смиряемся с ним…

Так что же я нашла для себя?

Герд подготовил договор о покупке дома и позвонил: все о’кей, погода отличная, приезжай первым же поездом! Но я уже распланировала день: сплошная тоска, хождение по разным чиновничьим коридорам, которых я всегда боялась.

— Ладно, — ответила я, — буду утром.

И выбежала из дома.

Улицы были залиты солнцем, зима вместе с ручьями убегала под землю через водосточные решетки. Меня охватило пьянящее чувство разрыва с тем, что было. Все у меня ладилось, как никогда. К обеду я вернулась и раскрыла расписание поездов. На вечерний я еще успевала. Мне захотелось преподнести Герду сюрприз. Я наскоро побросала в дорожную сумку белье и туалетные принадлежности и заперла за собой дверь. Газ и воду я отключила — теперь это походило уже на переезд в другое жилище.

Поезд немного запаздывал, и, пока я ждала его на платформе, начал накрапывать дождь.

В X. мне надо было делать пересадку. Дождь лил все сильнее. В зале ожидания толпились подвыпившие мужчины. В буфете «Митропы»[16] я заказала кофе. Чашка была немытой. За соседним столиком рабочие — это было видно по их одежде — играли в карты. Они бросали плоские шутки по поводу моего платья и того, что я курю. Соленые словечки, как камни, летели в меня через полоску нейтрального пространства между нами. Я с трудом понимала их диалект, с которым когда-то выросла. Мне не хотелось скандала — я надеялась, что их скрываемое шутками раздражение иссякнет из-за безнадежных попыток задеть мое самолюбие.

Но вышло совсем наоборот. Обозленные моим молчанием, мужчины распоясались еще больше. Я расплатилась и направилась к выходу. Пьяные выкрики неслись за мной до самой двери.

Поезд уже подошел, я вошла в вагон. Промозглая сырость пронизывала меня буквально до костей, а когда я уселась в купе на деревянную ледяную скамейку, по спине побежали мурашки.

Перед самым отходом поезда я увидела бредущих вдоль состава рабочих, которые пили в буфете. Я забилась в угол, закрыла глаза и сконцентрировала всю силу воли, чтобы мысленно заставить их войти в другой вагон. Они расположились в соседнем купе и снова принялись за карты. Кто-то проиграл.

— Штаны долой! — заорал один под громовой хохот собутыльников.

От холода меня колотил озноб. За окном сыпал дождь вперемешку со снегом. Погода отличная, звучали у меня в ушах слова Герда. Тридцать лет прошло с тех пор, как я уехала в этом направлении. В серо-голубых сумерках мелькали кусочки незнакомого пейзажа. Проносились полустанки, лишенные даже вокзальных построек. На других остановках тонули в наступающей темноте плоские крыши убогих зданий. Свет вагонных окон выхватывал из тьмы одинокие затерянные фигуры, лишенные тени.

В соседнем купе стало тихо — мужчины, должно быть, вышли. Когда поезд после очередной остановки тронулся, я различила знакомый силуэт нашего деревенского вокзала. Я прозевала свою станцию.

Дальше начиналась чужая страна — там я никогда не была, даже тридцать лет назад. Поезд, извиваясь, полз посреди угрюмой нескончаемой гряды холмов. Напряженная дрожь маленького локомотива отдавалась во всем моем теле, так что становилось больно. На следующей остановке я вышла. Кроме меня, на перроне осталась только какая-то старуха.

— Когда пойдет обратный поезд? — спросила я.

— Сегодня уже не будет ни одного, — ответила она равнодушно и побрела со своими мешками и сумками в крутящееся снежное месиво.

Красные огоньки поезда исчезли за плотной стеной метели. Я осталась одна в кромешной тьме — ни огонька, ни малейшего намека на какое-нибудь жилище. Как видно, станция располагалась в стороне от населенного пункта. Охваченная паническим страхом, я бросилась догонять старуху. Уже после первых же шагов мои туфли насквозь промокли. Наконец я увидела старуху. Та шла, кашляя хрипло и громко — вероятно, она страдала астмой. Ее было лучше слышно, чем видно, и я почти наступала ей на пятки, боясь остаться одна и затеряться в темноте. Не говоря друг другу ни слова, мы брели по дороге, покрытой щебенкой и ведущей, казалось, куда-то за горизонт. В темноте раздавался лишь хриплый кашель. Старуха вдруг остановилась и резким голосом спросила:

— Тебе куда?

То, что она обратилась ко мне на «ты», ничуть не показалось мне оскорбительным. Ее вопрос звучал для меня как приглашение снова вернуться в мир живущих. Я рассказала о своем приключении, при этом у меня от холода стучали зубы. Не знаю, что она поняла из моего бессвязного бормотания, но, во всяком случае, предложила:

— Можешь переночевать у нас, комната сына все равно пустует.

Мы свернули на узкую тропинку. Ноги у меня разъезжались на глинистой почве, но я брела дальше, ориентируясь на кашель старухи. В темноте перед нами выросло черное строение. Старуха долго возилась с многочисленными замками и задвижками, прежде чем мы вошли в дом.

В печи еще тлели головешки. Старуха отсчитала несколько сухих щепок, разожгла огонь и подбросила в него свежих поленьев. Потом пристроилась рядом с плитой на табуретке, скрестив руки на коленях. Я хотела заговорить, чтобы слова вытеснили из кухни гнетущую тишину, но подбородок у меня все еще дрожал от холода, и я изо всех сил стискивала зубы. В печи потрескивали дрова. Я положила окоченевшие пальцы на край плиты и почувствовала, как меня постепенно заполняет тепло.

Только теперь я ощутила острый запах аммиака. Стоял ли он на кухне раньше или возник сейчас, когда стало теплее? Скорее всего, он исходил от черных юбок старухи. Когда она поднялась, чтобы налить настоянного на травах чая, волна едкого запаха ударила мне прямо в лицо. Я зажала чашку в ладонях и низко склонилась над жидко заваренным кипятком. Но запах аммиака все равно перебивал слабый аромат чая.

Не успела я еще как следует согреться, когда огонь в печи снова погас. Старуха завернула во влажный газетный лист угольный брикет и сунула его в тлеющий пепел. После этого она предложила мне подняться вслед за ней в мансарду.

— Если вернется муж, — проворчала она, — не бойся. — После чего я осталась одна.

В комнате царил холод и пахло затхлостью. Тяжелая влажная перина камнем давила на грудь. Но и под ней мне не стало теплее.

Среди ночи, когда я наконец-то чуточку прикорнула, меня разбудили грохот и грубый мужской голос, изрыгавший проклятья. Мне стало жутко. Вскоре в дверь постучала старуха. Разбитая и невыспавшаяся, я спустилась на кухню, где меня опять ждал вчерашний подогретый чай с травами.

— Пойдешь прямо, потом налево, — пробормотала старуха.

Я хотела дать ей денег, но она молча отвернулась.

Утренний поезд был заполнен битком — в основном заспанными мужчинами со складными сумками и портфелями. Они ехали в районный центр на работу. Пахло потом, дешевым куревом, мокрой одеждой. Я осталась у двери и сразу же вышла из вагона, как только поезд остановился. По пути к усадьбе меня снова настиг дождь. Я поняла: природа меня не принимает.

Когда я вошла в дом, Герд как раз включил кофеварку. Комната была пуста, лишь в углу лежали надувной матрац и одеяла. Герд присел на пыльном полу, держа в руке эмалированную кружку с отбитым краем. Так предстала передо мной моя будущая жизнь. Мой Сезанн и здесь оказался рядом: …иногда идет дождь, тогда на душе у меня сплошной мрак и сплошная печаль…

Герд, казалось, пребывал в отличном настроении. Он сразу же обрушил на меня лавину идей и планов. Я еще не допила кофе из сломанной эмалированной кружки, а он уже затеял со мной возню, хотел утащить на матрац. У меня не было сил сопротивляться, я смогла только зареветь.

— Что с тобой? — удивился Герд. — Ты вся дрожишь!

Я продолжала дрожать и тогда, когда Герд усаживал меня в машину. Он отвез меня обратно в город, который я покинула вчера в прекрасном расположении духа и, как мне казалось, навсегда.

После вылазки в деревню, когда я увидела все собственными глазами, я могла бы еще остаться в стороне от безумной затеи Герда. Но с окончательным приходом весны он сумел-таки переубедить меня. Герд убрал стену, отделявшую комнату от кладовки, так что в доме появилось самое просторное помещение. Я решила оборудовать в нем свое ателье. Правда, вскоре мне пришлось признать, что выбор оказался не из лучших. Хотя два оставшихся стояка как бы делили комнату пополам, она все равно выглядела бескрайней. Я не могла заполнить ее ни своим присутствием, ни своими работами. Особенно неуютно чувствовала я себя, когда Герд уезжал по делам в деревню или районный центр. Тогда вокруг меня сгущалось все молчание нашего дома, точно я была для него центром притяжения.