и в общем в тон. Но это будет, конечно, не моя вещь. Христианские просветления и т. д. Сегодня вечером будем опять работать. Приеду в среду, 2-го. Меня устроили в актерском общежитии (в мужеском отделе я люблю тебя), гораздо менее удобно, чем Wellesley (от которого, в общем, у меня осталось прямо очаровательное и чрезвычайно лестное для меня впечатление, – лучше не могло быть во всех смыслах). Солнце, тени, живопись Жуковского. Чехов – какая-то часть Лукаша плюс гениальность. Сейчас иду на репетицию. Днем увижу Жданова и его класс. Когда вылезал из вагона, оборвалась рукоятка чемодана. Обожаю тебя, мое дорогое.В.
митюшенька мой
как он действует?
радость моя!
П
266. Без даты. 1941–1942 (?) гг
Душка моя, Miss Perkins очень просит прийти на чай в Faculty Room (Green Hall), так что я зайду к Miss Kelly около 3.15 и к четырем поплыву с ней в Fac.<ulty> Room. Приходи туда.
267. Не ранее мая 1942 г
115 – 38 = 76
Верочка,
сделай мне по-англи<й>ск<и> раньше всего список печатный всего, что съел Чичиков за этот день начиная с брекфаста (двух) у Коробочки, и что предлагал Плюшкин, и кончая ужином (р. 38–115) Ch<apters> III–VI.
Озаглавь:
Chic<hi>kov’s diet during one day of 75 pages ()[142]
(contrasted with what he did not eat at Pl<y>ushkin’s).
268. 3 августа 1942 г.
Вест-Уордсборо (Вермонт) – Кембридж (Массачусетс)
West Wardsboro, Vermont3–viii–42
Душенька моя дорогая, получил только сегодня твое письмецо с медведями. Я думаю, что тебе нечего трястись с Newell в четверг (да и неизвестно еще, поедет ли он), а лучше приехать в субботу с Дерриками и Наташей. Митюшенька очень хорошо себя ведет, и хотя мне не удается ни строчки написать, благоразумнее еще продлить на два дня эту бездеятельность. Карповичи едут в среду в Кэмбридж, и, чтобы столковаться насчет времени и места отъезда Дерриков, надобно тебе позвонить Левиной. Я завтра буду звонить Лизбет.
Хозяйка пишет, что если мы увезем вещи до 15 – VIII, то не надо платить за август. Вкладываю ее письмо и письмо от еврейского общества. Сегодня сказано в русской газетке, что «проверка) пассажиров (среди них отмечен «И.<лья> Фейгин»), прибывших в Бальтимор, производится очень медленно. 175 человек временно переведены с парохода на бальтиморский “Остров Слез”». Может быть, следует тебе позвонить Бромбергам (она написала сюда о приезде Анюты и о том, что она послала телеграмму ей ехать в Нью Иорк). Не думаю, чтобы стоило ей трембалировать на десять дней в Вермонт.
Он великолепно сегодня играл в мяч; расправил пять бабочек и написал сам этикетки; построил с Маришей новый дом; купил нового Супермана, которого я ему читал перед сном; очень много ест и засыпает мгновенно.
Погода отвратительная: довольно ясно, такое судорожное солнце и беспрерывный ветер. Я тебя люблю. Ночниц нет – т. е. невозможно отворять окно – так дует. Вообще, довольно бездарное лето, но ему идет впрок. Читал ему «Нос» – он очень смеялся, но предпочитает Супермана.
Не забудь привезти: 1) ром, 2) коробку, 3) булавки (medium). Скажи Банксу, что очень скучаю по музею.
Ты мне написала очень душеньковое письмо. Если квартира подыщется хорошая, но дороговатая, – бери. Лучше кряхтеть над платой, чем над неудобствами. Эти Arctia virgo влетают, как арлекин на сцену (я все-таки приоткрыл сейчас окно, к великому волнению лампы). И не забудь про мою комнату. Мне придется немало работать этой зимой.
Банк прислал твои чеки. Гольденвейзер сообщает, что передаст 50 долл.<аров> Анюте. На днях напишу русские стихи. Он вдруг понял, как нужно ловить и бросать.
Тележка еще не пришла; придет, наверное, завтра. Целую тебя, моя дорогая радость, моя постоянная сверхпрочная и чудная радость.
В.
Адресую Лизбет: ибо иначе вернется бумерангом сюда.
В последнюю минуту пришло письмо от Анюты. Прилагаю. Целую тебя нежно.
269. 2 октября 1942 г.
Хартсвилл (Южная Каролина) – Кембридж (Массачусетс), Крейги-серкл, 8
ПятницаУтром
Душенька моя, только два слова, чтобы сказать тебе, что я тебя обожаю и что благополучно прибыл после разных приключений в 6 часов вечера, а лекция (очень удачная) была в восемь. Сейчас бегу на следующую (всего три). Напишу подробно сегодня же.
Митеньку моего и Анюту поцелуй.
В.
270. 2–3 октября 1942 г.
Хартсвилл (Южная Каролина) – Кембридж (Массачусетс), Крейги-серкл, 8
2–3–xПятница и суббота
Душенька моя,
миллион бабочек и тысяча оваций (с поправкой на пылкое радушие южан).
Но ехал я прегадко. Когда в Нью Иорке я влез в спальный вагон, то оказалось, что моя койка занята другим горизонтальным пассажиром, которому продали тот же номер, как и мне. Он, впрочем, принял это кротко, и мы дружелюбно пробеседовали в атриуме уборной, покамест кондуктора решали нашу задачку. В конце концов он был отправлен в другой вагон, а я вкарабкался к законному себе – что произошло уже около пол<у>ночи. Спать я совсем не мог, так как на многочисленных станциях не давали покоя дикие толчки и громыханья от совокуплений и размыканий вагонов. Днем бежали прелестные пейзажи – громадные и разнообразные деревья, – каким-то маслянистым оттенком и переливчатой зеленью напоминающие не то мои представления о долинах Кавказа, не то сублимированную растительность Поттера (с примесью Corot). Ни малейшего признака осени и мягчайшее вместе с тем «очей очарование». Когда вылез во Флоренции, жара, и солнце, и веселость теней сразу поразили – вроде того, что ощущаешь, попав на Ривьеру из Парижа. Поезд опоздал на час, и конечно, никакого автобуса уже не было. Я позвонил в Coker, и оттуда ответили, что через некоторое время мне позвонят насчет автомобиля. Ждал я полтора часа, в ресторанчике, около телефонной будки, в состоянии все возрастающем усталости, небритости и раздражения. Наконец сдобный голос сказал мне в телефон, что он находится во Флоренции по делу, что он профессор (фамилию не разобрал) колледжа, что ему дали знать о положении и что около шести он вернется – со мною – в Гарцвилль. Лекция назначена была в восемь. Я спросил, довольно, кажется, белым голосом, как он себе представляет мое ожидание (до шести было около трех часов), и тогда он весело сказал, что заедет немедленно и отвезет меня в гостиницу, какую, не сказал, и я даже не был уверен, правильно ли я понял его. Я отправился в waiting room рядом и стал его ждать. Через некоторое время мне показалось, что какой-то молодой таксомоторный шофер, переговаривающийся с кем-то в таксомоторный телефон у входа (я вышел наружу, наскуча твердыми скамейками и духотой), выговорил мое имя. Я подошел и спросил, не меня ли он назвал. Оказалась ошибка – ему звонил какой-то Yellowater или что-то вроде – словом, по звуку отдаленно схожее. Затем, будучи разговорчив, он сообщил мне, что его товарищ, которому кто-то велел из такого-то отеля привезти с вокзала кого-то, сломал машину, наскочив на грузовик, и просит его исполнить это поручение. Мне показалось, что имя гостиницы – как раз то, которое упомянул сдобный голос, и я предложил его несколько медлительному рассмотрению вопрос: не я ли тот, за которым он должен заехать. Выяснилось, что действительно речь шла о господине, собирающемся в Гарцвиль, но ни моей фамилии, ни фамилии посылавшего товарищ ему не сообщил, и теперь уже был недостижим. Так как никто за мной не являлся и так как я совершенно не знал, что делать (то есть я, конечно, мог взять за десять долларов автомобиль и просто поехать в Coker – но я боялся, что обладатель сдобного голоса будет меня искать вечно), я почему-то решил, что речь идет обо мне. Когда с чемоданом я был привезен в «Салмон Хотэл», то там выяснилось, что никто ничего не знает. Последнее слабое звено с Hartsville, представленное меня привезшим шофером, исчезло (я его сдуру отпустил), и вот я торчал в холле с кошмарным чувством, что все – сплошное недоразумение, что меня привезли сюда вместо кого-то другого и что Голос меня безнадежно ищет на вокзале.
Пораздумав, я решил позвонить опять в колледж, чтобы по крайней мере узнать фамилию Голоса; вместе с тем я не доделал больших дел в поезде и чувствовал необходимость это совершить немедленно. Когда я подходил за соответствующей справкой к конторе, то услышал, как один из многочисленных людей в холле говорит другому, что не понимает-де, в чем дело – почему не едет обратно посланное им на станцию такси. Я вмешался и довольно отчаянно спросил, не меня ли он
