головы Мартона.
Только смуглянки девочки Балог беспечно щебетали о чем-то в другой комнате. А так как щебет их не имел никакого отношения ни к жизни взрослых, ни к войне, он только пуще нагнетал недобрую тишину комнаты.
Итак, г-жа Фицек осталась без мужа, одна с детьми. Вот и делай что хочешь!
Мартон должен был устроиться на работу, зарабатывать деньги — теперь уже не в мечтах, не в грезах, а на самом деле.
Действительность проникала в сапожную мастерскую даже ночью сквозь железные шторы. Мартон почему-то часто просыпался теперь. Тихонько шипела лампадка. Огонек ее передвигал тени по комнате. Мартон слышал, как мать шепчет: «Господи, господи!..» Вздыхает. И снова: «Господи, господи…»
Забираться в воздушный замок Мартон больше не мог. Для этого у него недоставало себялюбия, слишком велико было чувство ответственности, да и поводья разума натягивал он жестко, обуздывая свои страсти.
Не только Мартону, но и остальным ребятам жилось день ото дня все хуже и хуже. Даже Лайошу Балогу. Цены на стрижку и бритье отставали от цен на продовольствие, все больше людей брилось дома, а многим клиентам, которые воевали на северном и южном фронтах, успели уже состричь волосы вместе с головой.
Мартон и Фифка Пес попытались сперва зарабатывать деньги в какой-то конторе, надписывая адреса на конвертах. Два дня сидели они с утра до вечера в сумрачном помещении. За тысячу адресов платили две кроны. И хотя к вечеру непрерывно сменявшиеся имена, города, улицы и номера домов уже рябили перед глазами и от томительного однообразия даже ручка скулила в руках, им все-таки не удавалось за десять рабочих часов подготовить и тысячу конвертов.
— Послушай, Пишта, — спросил Мартон как-то вечером брата, совсем уже одурев от бесчисленных «благородий», «превосходительств» и «сиятельств», — сколько получают у вас поденщики на консервном заводе?
— Да, пожа-алуй, что кроны четыре в день.
— А за какую работу?
— Да, пожа-алуй, что за укладку.
— А это тяжелая работа?
— Да, пожа-алуй, что нет. Консервы складывают в железную корзину.
— Интересная работа?
— Да, пожа-алуй, не очень. Но языком болтать не мешает.
С тех пор как Пишта вместе с бароном Альфонсом подписывал свое имя на талончиках, он каждый раз, когда его спрашивали о чем-нибудь, начинал свой ответ с протяжного, полного сомнения «да, пожа-алуй», думая, что это звучит под стать его новому рангу.
2
Мартон обошел по очереди всех ребят.
Лайош Балог, как обычно, лежал одетый на диване и смотрел в потолок. Он пожал руку Мартону, не отводя глаз от потолка, даже не поздоровавшись.
Мартон обиделся. Два чувства боролись в нем: уйти от Лайоша, бросив ему на прощанье какую-нибудь немыслимую грубость, либо… либо постараться убедить его какой-нибудь пылкой тирадой и так одержать над ним победу. Мартон остановился на последнем. Но когда изложил свой план, Лайош Балог, вместо того чтобы почувствовать себя побежденным, запел:
Музыкальные мы души,
Безрассудные юнцы,
Мы и бедны и богаты,
Мы скитальцы-сорванцы.
— Верных двадцать четыре кроны в неделю, — раздраженно прервал его пение Мартон.
— Ну и что? — бросил сквозь зубы Лайош, по-прежнему не отводя глаз от потолка, и еще громче затянул:
Наша жизнь не шумный рынок,
Годы — красочный роман…
Обычно и Мартон с удовольствием распевал эту дурацкую песню — они, мальчишки, считали ее неким «кредо художника», — но сейчас, быть может, как раз поэтому только пуще разъярился.
— Катись ты с этой идиотской песней! И скажи лучше, что будешь делать летом?
Смех как плач, улыбка — слезы,
Жизнь — один сплошной обман…
— Чтобы тебя разорвало! — крикнул Мартон. — Я давно знаю, что ты такая же мразь, как и эта улица Конти…
Он повернулся и хотел уже уйти, но Лайош, которого на этот раз Мартон крепко задел, решил непременно взять реванш.
— Погоди!.. — начал он с расстановкой, с паузами, будто читая стихи. — Я… буду… официантом в городском парке в ресторане Шполарича… Фрукты буду разносить… Шполарич бреется у нас… Он пообещал… Поняли, сударь?! Без протекции, сударь мой, на такое место не попадаешь. Туда ходит самая изысканная публика Будапешта. По вечерам играет симфонический оркестр. Прекрасные дамы, девушки… Какой-нибудь из них, еще глядишь, понравлюсь… Там за один персик платят шестьдесят филлеров. А на рынке десять… Стоит мне только дюжину своих подложить, и я заработал на этом шесть крон… А чаевые?.. Вы же, сударь, желаете, чтобы я запродался консервному заводу за четыре кроны в день. Что я, дурак?.. В парке повсюду висят лампионы. Коляски разъезжают… Дамы…
Музыкальные мы души,
Сумасбродные юнцы,
И живем мы только чувством,
Шалуны и сорванцы.
Дверь с грохотом захлопнулась. Лайош победоносно ухмыльнулся и заворочался на диване.
…Остальные ребята сразу согласились, только Фифка Пес поломался чуточку.
— Поденщиком?
— Да. Но ведь заработаешь в день четыре форинта.
— Поденщиком? — упрямо повторил Мартонфи.
— Поденщиком… Поденщиком… Помесячником… Почасовщиком… Выбирай, что твоей душеньке угодно.
— Ну и что?.. — тупо повторил Мартонфи, не любивший, когда играют словами.
— Знаешь, как твоя мама обрадуется?..
— Не знаю.
— А я знаю.
— Откуда?
— Разговаривал с ней.
— А кто тебя просил?
— Дружба…
— Скажи, пожалуйста, зачем ты вмешиваешься в чужую жизнь?
— Ты не чужая жизнь… Ты мой друг.
— Ну и что с того?
— Ну и что с того? Вот и вся твоя дружба? Постыдился бы!..
— Отстань, пожалуйста!
— Поверь: я тебе зла не желаю…
— Унизительная, грязная работа.
— Переоденешься.
— У меня нет рабочей одежды.
— Попросишь дома что-нибудь самое завалящее.
— А если я встречу кого-нибудь из коммерческого училища?
У Мартона уже было на языке «Ну и встретишь!». Но вместо этого он произнес с досадой:
— Какой черт пойдет из твоего коммерческого училища на консервный завод?
— Какой черт, какой черт? Например, я!
— Стало быть, Фифка Пес боится, что Геза Мартонфи увидит его и запрезирает. Вот это номер!..
Такой ход мыслей был слишком сложным для Мартонфи. Он не нашелся, что ответить. Его лоб и всегда-то казался высеченным из гранита, но теперь, когда юноша понуро смотрел в одну точку, можно было подумать, что не только его лоб, но даже мозг и тот высечен из крепкого камня.
— Ну ладно! — согласился он наконец без всякого удовольствия.
3
Был воскресный день. Отто чистил облысевшей зубной щеткой свою соломенную шляпу, когда услышал про очередной план Мартона. Он выпрямился и поднял щетку, с которой закапала сероватая жидкость.
— Твои друзья могут прийти. А
