Единственным, в чем завод № 600 еще зависел от коренных синьцзянцев, оставалось продовольствие, которое полностью закупалось у местных жителей[776]. Стремясь сделать Завод полностью автономным, директор предприятия В. Еськов решил организовать подсобное хозяйство в составе которого было предусмотрено огородное, животноводческое и садоводческое хозяйства. Для этого, при содействии консула И. Н. Бакулина, заводу был безвозмездно выделен участок земли площадью 1000 га. Фактически, при заводе планировалось создание небольшого совхоза.
Окончательно завод должен был быть введен в строй к 1 ноября 1941 г., однако уже в сентябре этого года стала видна бессмысленность существования самолетосборочного предприятия в западном Китае. Везти грузовиками составные элементы в Синьцзян, собирать там истребители, а потом транспортировать их своим ходом на советско-германский фронт представлялось очевидным нонсенсом. Кроме того, отношения советского руководства и правительства гоминьдановского Китая к этому моменту ухудшились.
Разумеется, директор завода Еськов не вникал в подробности большой политики, однако бесперспективность дальнейшего существования завода в виде предприятия по сборке самолетов из готовых деталей он, безусловно, осознавал. Поэтому им был выдвинут проект перестройки завода из самолетосборочного в самолетостроительный с годовым выпуском 300 одномоторных самолетов. Проект предполагал дополнительную постройку:
1) деревообделочного цеха – 1400 м2;
2) механического и инструментального цехов на 200 станков – 1600 м2;
3) цехов отделки и покрытий – 750 м2;
4) склада материалов – 1000 м2;
5) ангара для хранения самолетов – 1000 м2;
6) необходимого жилищно-коммунального хозяйства для персонала новых цехов.
До принятия окончательного решения, на первую половину 1942 г. завод получил производственную программу на производство агрегатов для И-16 и ЛаГГ-3. Завод № 600 имел возможность выполнить программу полугодия на 1–1,5 месяца раньше срока при условии обеспечения дополнительным оборудованием и материалами. Так как предприятие строилось как самолетосборочное, его оборудование изначально было предназначено только для внутренних нужд: ремонта оборудования, транспорта, исправления брака и т. п.[777] Совершенно не было штамповочно-прессового и сварочного оборудования. Имелось лишь 6 токарных станков, поэтому 7 апреля 1942 г. Еськов запросил еще 16 станков, но начальник производственного отдела I Главного управления НКАП Тихомиров отказал, так как станков не хватало даже для заводов на территории собственно СССР.
В 1942 г. на заводе № 600 был налажен выпуск учебно-тренировочных самолетов УТ-2. Всего за 1942–1943 гг. предприятие выпустило 89 таких самолетов, что было, разумеется, очень мало для относительно большого завода[778].
Осенью 1942 г. Чан Кайши пытался нормализовать отношения с СССР, и, в том числе, договориться об эксплуатации авиазавода, «построенного СССР близ Урумчи»[779]. Но китайская сторона настаивала на передаче ей 51 % акций завода, что было неприемлемо для СССР, поэтому переговоры закончились ничем[780].
В 1943 г. начался поэтапный демонтаж оборудования завода № 600, завершившийся к декабрю года. Станки и прочее имущество предприятие были переданы авиазаводу № 84 в Ташкенте[781]. Советско-китайское сотрудничество в области авиастроения возобновилось уже только в послевоенный период, но это уже другая история…
А. М. Бирюков. Роль нефтяного фактора в формировании японской внешней политики периода Второй мировой войны
Вторая мировая война сыграла в истории человечества огромную военную, политическую и экономическую роль. Характер ее оказался многопланов, но особенно ярко выделяется сырьевой, в первую очередь топливно-энергетический аспект (не случайно Вторая мировая стала известна как «война моторов»). Власти и Германии, и Японии (главных зачинщиков войны в Европе и Азии) рассчитывали в ходе войны добиться гарантированного доступа к нефтяным ресурсам.
Если для Берлина решение этой проблемы заключалось в силовом продвижении в юго-восточном направлении (Румыния, нефть Плоешти, – СССР, нефть Грозного и Баку, – нефтяные месторождения Ирана), то для Токио путь к решению своих нефтяных задач был не столь прямолинейным, и к северному направлению (обеспечение устойчивых поставок нефти с Северного Сахалина) добавлялось южное направление, в сторону Нидерландской Индии, имевшее ярко выраженный военно-политический характер. Конечно, поиском удовлетворения своих топливно-энергетических интересов цели Японии во Второй мировой войне не исчерпываются, но они, вне всякого сомнения, были одними из самых главных.
У японской нефтяной проблемы долгая предыстория, в которой заметную роль играет проблема сахалинской нефти.
Итоги войны 1904–1905 гг. привели к значительному расширению японских интересов в бассейне Тихого океана, что автоматически вело к повышению морских и боевых качеств военного флота. Как и в других великих морских державах, в Японии пошел процесс перевода флота на жидкое топливо, что быстро определило одну из важнейших военно-экономических и военно-политических задач – поиск нефтяной базы. Южный Сахалин давал некоторые осторожные «авансы» в вопросе нефтедобычи, но и для Токио, и для Москвы, и для пристально следившего за развитием ситуации Вашингтона было очевидно, что решение вопроса можно скорее найти в северной, советской части острова.
В условиях продолжающейся японской интервенции на Дальнем Востоке В. И. Ленин и его ближайшее окружение (например, Л. Б. Красин, нарком внешней торговли, полпред в Англии и Франции) умело разыграли «карту» сахалинской нефти для достижения политических целей – предполагалось привлечением туда американских бизнесменов вынудить японские войска к эвакуации. Посредником выступал представитель деловых кругов северо-запада США В. Б. Вандерлип[782], о котором Ленин предельно откровенно писал, что тот – «представитель финансового капитала самой деляческой марки», но при этом «связанный с западными штатами Северной Америки, более враждебными Японии»[783]. Красин, считая надежду на благоприятное развитие событий слишком эфемерной, в то же время поддерживал мысль о необходимости проведения пусть даже фиктивных переговоров с американцами ради давления на Японию[784]. Можно полагать, что для Москвы назревавший конфликт США и Японии за контроль над Азиатско-Тихоокеанским регионом (АТР) был очевиден, и советские лидеры были готовы активно использовать ситуацию в своих интересах.
Поэтому Кремль не возражал против действий американских бизнесменов другого типа, готовых идти на риск, совершенно не маскируя свои частные интересы. Одним из таких предпринимателей, активно пытавшимся закрепиться на Дальнем Востоке, был американский нефтепромышленник Гарри Синклер. Он получил концессию на разведку нефти на Северном Сахалине, оккупированном в то время японскими войсками, с перспективой в дальнейшем построить там базу снабжения американского военного флота. Конечно, действовать Синклеру японцы не дали (тот для начала концессии должен был выполнить на Сахалине определенный объем работ, но японцы, заявляя о своих претензиях к СССР, этому препятствовали), но его договор с советскими властями определенно задевал и пугал японские концессионные компании, уже осевшие в северной (т. е. советской) части острова[785]. Резонанс конфликта дошел до японского парламента и в итоге привел к признанию того, что «…Японии не остается ничего, как последовать примеру Америки и мирным образом обеспечить себе экономическое сотрудничество с СССР»[786].
В середине 1920-х советский дипломат Григорий Беседовский, отправляясь в Японию, получил от руководства НКИД четкие указания о том, как, используя противоборство в японской верхушке, играть на заинтересованности японских фирм в получении все бо́льших концессионных преимуществ: «по нашим сведениям, японцы возлагают большие надежды на нефтяную концессию, которая, по мысли морского генерального штаба, должна явиться нефтяной базой японского флота в случае войны с Соединенными Штатами»[787] (важно отметить, что это анализ ситуации весны 1926 г.), – т. е. не прошло и пяти лет, как мысль о превращении Северного Сахалина в нефтяную базу флота стали развивать и японские военно-морские стратеги.
В середине 1920-х годов, параллельно действиям японских концессионеров, началось быстрое освоение нефтяных месторождений Северного Сахалина и советскими производственными учреждениями – уже в 1925 г. была проведена комплексная горно-геологическая экспедиция под руководством Н. А. Худякова. Открытие Охинского нефтяного месторождения стало одним из больших успехов новой власти[788]. С 1928 г. началось планомерное освоение нефти Сахалина (первая партия нефтяников прибыла из Грозного), причем силы освоения было решено сконцентрировать в одних руках созданием общесоюзного треста «Сахалиннефть»[789].
