– Мы ничего не делали! – пищит Бесок, из ручищ крепких вырываясь. – Ничего плохого, просто с товарищем профилактическую беседу вели…
– Так уж и ничего? – хохочет товарищ Химерный. – Ой уморили, ой потешили! А ну-ка ступай сюда, товарищ агент второго ранга. Сообщай, чего было!
Глядь, появляется бес-разводящий с записной книжицей в руках. «А вот чего было!» – говорит. И читать начинает – все подряд.
Тут-то бесы и скисли.
– Ладно! – скривился Бесовище, когда его к дверям вели. – Твоя взяла, гражданин Химерный. Видать, и вправду на тебя управы нет. Только не одни мы к стенке станем. Этот, – на меня кивает, – не меньше нашего повинен, по одной статье светлым путем пойдем. Мы языки распустили – и он с нами. Всем в нашей Монте-Карловке выигрыш одинаков.
– После трибунала еще сыграем. Напоследок! – Бесок подхватывает, рожу мне корча.
– Дурьи вы головы! – вздыхает товарищ Химерный. – Злобы много, ума мало. Все выиграли, но только разное. Анекдоты, говорите, гость ваш рассказывал?
Берет он у агента второго ранга книжицу, листает.
– Зафиксировано: рассказывал. Только про кого? Про врагов народа лютых – Каменева с Зиновьевым, Тухачевского с Енукидзе и про Гитлера с Муссолини. Высмеивал их, мерзавцев, перед народом срамил. Или не доброе это дело? А вы про кого? Про товарища Сталина и товарища Калинина? Вот за то и ответите, вражины!
А сам на пачку денег моих кивает:
– Это чего? Не взятка ли? Не все ли номера на банкнотах у меня заранее переписаны? Или проверим? А? Молчите, значит? Тогда забирай, товарищ, свои червонцы. Будем считать, что ты их разом с печатью политотдельской из кармана на стол выложил, когда папиросы искал.
И подмигнул мне мой кум, товарищ Химерный. Не просто подмигнул, со значением. Взял я печать, подышал на поверхность резную, где герб с серпом и молотом…
Вот такая у меня Монте-Карловка случилась, рулетка с анекдотами. А на следующее утро совещание грянуло. Все там было: и про врагов, и про бдительность, и про списки из партии исключенных. Досидел я до конца, проголосовал за резолюцию, после же прямо в районную больницу пошел, к врачу знакомому. Нет мочи работать, говорю, совсем контузия, на сопках далеких полученная, сознания лишает. Закрою глаза – чертовщина мерещится, и наяву мерещится. Бесы проклятые обступают, не продохнуть… Выписали мне справку, от службы вчистую освободили, и устроился я на колхозную пасеку. Там и обретался, пока война с фашистом не началась. Но это уже другая история. Хватит с вас пока!
Настоящие ли бесы были, спрашиваете? Из пекла которые – или просто людишки дрянные? Кто знает? Одно хорошо: такие времена сейчас, что вам, молодым, подробности интересны. Тогда бы!..
А я так скажу: бес – завсегда бес!
ПОЙДЕМ В ПОДВАЛ?
– Пойдем в подвал? – спрашивал Карлсон.
Никакого пропеллера, как в мультике, у Карлсона не было. Если живешь в подвале, пропеллер ни к чему. Там летать негде. И штанов на помочах, в смешную клеточку, у Карлсона тоже не было. Он всегда ходил в длинной рубашке до пят, с кружавчиками у ворота. А ворот собирался в гармошку специальным шнурочком, отчего лицо Карлсона сразу делалось из обычно синюшного – темно-лиловым. С пятнами угольного румянца на щечках. Приди Малыш на уроки в такой рубашке и без штанов, его бы, пожалуй, из школы выгнали. Одноклассники засмеяли. А мама неделю бы ругалась. Впрочем, мама ругалась бы год, наверное, а папа взялся за ремень, узнай они, что Малыш ходит играть в подвал с Карлсоном.
Хорошо, что Карлсона никто не видел.
В первый раз Малыш испугался. И ничего стыдного или смешного тут нет: любой испугается, если к нему прямо во дворе подойдет синий толстячок в девчачьей рубашке, заискивающе улыбнется и спросит:
– Пойдем в подвал?
– Не-а, – замотал головой Малыш, когда это случилось впервые. Он тогда еще не знал, что хоть всю голову в клубок смотай, Карлсон все равно не отстанет. Такой приставучий уродился. – Мне нельзя в подвал. Мне мама не разрешает.
– Можно, – ласково погрозил пальцем Карлсон. – Тебе можно.
Он стянул шнурок у ворота, густо налился ежевичным соком и добавил, моргая:
– Тебе очень нужно в подвал. Мы там будем играть. Пошли…
Подвал оказался совсем рядом. Даже идти никуда не надо. Моргнешь раз, другой – и ты в подвале. Нет, сперва ты на лестнице: узкой, каменной, зажатой между облупившейся стеной, сплошь в ржавых потеках, и высоким бортиком из бетона. Ступеньки разного размера. Малыш всегда спотыкался на седьмой – щербатой, сколотой, какой-то недоношенной – и чуть не падал вниз, на грязный заплеванный пятачок земли перед дверью. Хорошо, что Карлсон успевал схватить приятеля за плечо. Здесь нельзя было спотыкаться и падать. Просто спотыкаться – еще ладно, наверное, здесь каждый спотыкался, а вот падать – ни за что. Упадешь – и сразу случится что-нибудь плохое. Будешь валяться, как дохлая кошка. Ну, эта, серая в полоску, которая тут вечно валяется.
Спасибо доброму Карлсону: поддерживал.
Правда, на плече оставался синяк, похожий на лапчатый кленовый лист.
Огромный замок на двери хрипел и колыхался, когда в нем ковырялись ключом. У замка было дурное настроение и простуженное горло. «Скажи: «А-а-а!» – шутил Карлсон, подражая ухо-горло-носу, толстому дяденьке доктору из поликлиники, с круглым зеркалом на лбу, лечившему однажды Малыша от ангины. Позже, когда Малыш пообвыкся, Карлсон стал доверять ему самому вставлять ключ-ложечку в глотку замку. «А-а-а! – веселился Малыш, подражая другу, и выходило громко, оглушающе громко, сотрясая все запертое нутро подвала: – А-а-а!..»
Замок сглатывал и открывался.
Дужки выходили из него розово-слизистыми, топырясь двумя рожками.
В подвале отовсюду росли корни дома. Они сосали из стен пахнущую железом кровь – и ветвились, разбухали, выпячивались узлами сгонов, влажно блестели заклепками. По узлам сгонов можно было подсчитать, сколько дому лет. Иногда корень лопался, из черного нутра шибало свистящим паром или струей жидкости. Карлсон часами мог принимать баню, отплясывая возле лопнувшего корня. А Малышу эта игра быстро надоедала, и он шел бегать по потолку с Гнилушкой.
Но это все произошло потом, когда Малыш привык.
В первый же раз они открыли дверь подвала, вошли в сплетение корней, вдохнули сырой, по-особому щекотный воздух, и на этом подвал закончился.
– Малыш! – крикнула из окна мама. – Не сиди на земле! Простудишься!..
Малыш чихнул и выяснил, что действительно сидит на земле возле скамейки. Напротив оглушительно лаяла болонка Чапа, пятясь от него. Морда у собаки была испуганная. Кстати, с этого дня Чапа всегда заходилась лаем, встречая Малыша, и хозяйка Чапы, добрая старушка Вава, очень расстраивалась.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
