Чтобы стать на якорь в Лодейной бухте, нужно от мыса Жилова лечь вдоль W стороны входа также не далее 100 сажен от берега. Пройдя побольше мили на юг, увидишь низменный, постепенно возвышающийся, поросший кустарником берег, окружающий эту бухту. Вскоре отделится довольно высокий, выдающийся к югу мыс, образующий северную оконечность бухты. От этого мыса на SSO или на StO в 110–150 саженях находится якорное место; глубина 6–3 сажени, грунт – мелкий или крупный песок. Место это закрыто более, чем в губе Корабельной, но в замену того грунт не столь надежен. По той же причине, как там, следует и здесь ложиться фертоинг, располагая якоря по тем же румбам.
Кроме этих двух мест, в Териберской губе нельзя нигде лежать на якоре. Под южным берегом глубина и грунт тому не препятствуют; но зато с моря нет совершенно никакой защиты.
Река Териберка впадает в юго-западный угол Териберской губы. Устье ее открыто к NO, общее направление ее русла от SSO к NNW. Правый берег ее с южным берегом залива образует вышеописанную песчаную равнину, с левого берега поднимаются высокие и крутые каменные горы, разделенные в некоторых местах песчаными разлогами. Устье реки преграждено баром, в котором только 9 футов воды, далее в реку глубже. В северный берег в 2 кабельтовых от устья вдается небольшая бухта, в которой наименьшая глубина 22 фута, грунт – песок с илом, пеленг становища SO 62°. Войдя в полную воду, могут здесь суда весьма удобно исправлять повреждения свои. Чтобы войти в реку, должно держаться вплоть к левому, отрубистому и приглубому берегу. Водой наливаться весьма удобно, особенно же при полной воде, из ручья, стекающего с горы на левом берегу Териберки, против становища. Вода чиста, холодна и вкусна.
Наблюдения наши делаемы были в разных местах губы, смотря по тому, где удавалось. Выводы их, отнесенные к восточному плечу реки Териберки, следующие:
Широта – 69°10′45′′
Долгота – 35°06′
Наклонение магнитной стрелки – 76°37′
Прикладной час – 7°20′
Возвышение прилива в сизигии – 12–13 футов
Течения в реке Териберке в обе стороны бывают весьма быстры, но в бухтах Корабельной и Лодейной едва ощутительны, во входе они довольно приметны и следуют положению его.
Склонение компаса найдено около 21/2°. Я говорю около, потому что необыкновенное различие выводов не позволяет сказать в этом отношении ничего положительного. Заметив с самого начала различие это, умножили мы нарочно наблюдения, но двух раз сряду не получали одинакового склонения. Оно менялось от 11/2О до 31/2W. Может быть, горы, окружающие Териберскую губу, содержат в себе железо, служившее причиной этой неправильности компасов, которую я не умею объяснить иначе, поскольку все наблюдения производились со всевозможной старательностью.
При самом устье реки Териберки, на правом берегу, находится рыбачье становище, одно из обширнейших по всему берегу Лапландии. В него собираются до 80 человек промышленников, большей частью из Сумы.
Поморы (под этим названием разумеют вообще жителей берегов Белого моря) выходят на ладьях из мест своих обыкновенно около Николина дня, раньше или позже, смотря по весне. Выходом располагают так, чтобы не встретить в море льдов, которых очень боятся. На каждой ладье бывает от 12 до 20 человек, из которых каждые четверо имеют шняку.[234] Они ходят всегда в то же становище, если что-нибудь важное не заставит переменить его. В Териберке говорил я с одним стариком, который уже более 50 лет ходит на промыслы и все в Териберку. По старости и болезням он уже около двух лет не выезжал на шняках в море: три взрослых сына за него работают, но он не может покинуть привычки ежегодно ходить сюда. «Остался было одно лето дома, но чуть не помер со скуки», – говорил этот умный старик, на которого я не мог смотреть без особенного уважения. Он был как патриарх между другими, все его уважали и слушались.
Промышленники, придя в становище, исправляют свои шняки, которые обыкновенно оставляют тут на зиму, и начинают промыслы, состоящие единственно в морской рыбе: треске, палтусине (или палтасине) и пикшуе (или пикше). Семги они не ловят. Вся речная рыба есть достояние лопарей. Лов рыбы производится следующим образом: белые веревки, немного потоньше стеклиня,[235] связываются конец с концом до длины 2000 сажен. По всей длине веревки через каждые 2 и 3 сажени ввязываются короткие кончики, потолще длинной веревки, к которым присоединяются крючки; снаряд этот называется ярус. К обоим концам яруса и к середине его привязываются якорки или камни, крайние побольше, средние поменьше, к которым прикрепляются на веревках, длиной равных глубине моря, поплавки (кубасы) с голиками (махавки). Наживив каждый крючок целой песчанкой, растягивают ярус и спускают на дно, и если время хорошо, держатся на кубасах одну воду, т. е. шесть часов, потом выбирают ярус, снимают попавшуюся рыбу, наживляют снова крючки и снова выметывают ярус. Для отдыха уезжают в становище, оставляя в море ярусы, к которым возвращаются через одну воду, отыскивая их по створам приметных мест. Навык сделал их в этом весьма искусными. Некоторые находят безошибочно то место, где кубас, затопляемый иногда сильным течением, должен в тихую воду вынырнуть, и весьма спокойно и в полной уверенности его тут ожидают. За треской отъезжают они от берега на 5 и 6 верст, за палтасом [палтусом] же, для которого и ярусы делаются толще, верст на 20 и за 30, так что берег едва становится виден, но и тут всегда находят свои кубасы. Можно вообразить, с какими трудностями и еще более опасностями сопряжен этот промысел, производимый в открытых лодках, в суровом полярном море! Иногда вынуждает их поднявшийся внезапно крепкий с моря ветер укрываться поспешно в становья; иногда застигает их ветер с берега; они держатся иногда весьма долго на кубасах; наконец, бывают или оторваны или вынуждены бросать кубас и пускаться в реи (лавировать), часто без пищи и пресной воды. Несчастные случаи между ними не редки. В 1822 году сыновья упомянутого Нестора-рыболова, ехавшие с острова Кильдина в Териберку, едва не погибли. Шняку их опрокинуло, сами они взлезли на киль ее, продержались несколько часов и выброшены, наконец, были около Малого Оленьего острова; но работник их и все снасти, ценой до 2000 рублей, потонули. Нельзя было смотреть без умиления на этого старца, как он, на сожаления наши об его убытке, отвечал, подняв полные слез глаза к небу: «Хвала Богу, что спаслись дети наши; что до снасти, пропадай она!» Только моряк, которому случалось самому избавляться благостью провидения от явной гибели, может, кажется, постигнуть всю силу этих простых слов.
